Книга Сказания о ёкаях, страница 90 – Анастасия Гор

Но главное веселье было впереди.

Меняя простыни со слипшихся на сухие, а мокнущие язвы на теле мальчика – на свежие шрамы, человек в пурпурном что-то нескончаемо бормотал; о мёртвых и живых, об изнеженной дочери аристократа, владеющей тоннами шёлка, и о ёкаях, живущих в лесу и выпрашивающих у него банные полотенца из человеческой кожи…

«Ни с кем ещё не было так трудно договориться», – услышал мальчик сквозь тяжкий вздох. Наверное, этот оммёдзи недаром притворялся торговцем: даже паука он смог убедить, и мальчик вдруг понял, что опять несвободен.

Там, вне тела, глаза его открывались легко, но здесь – из-за гноя ресницы разлеплять было так же тяжело, как выковыривать из дерева заколоченный гвоздь.

— С возвращением, молодой господин. Меня зовут Странник. Вы голодны? Наверняка голодны! Столько по замку гулять и даже не перекусить на кухне любимым печеньем. Что предпочтёте на ужин? Я бы не отказался от кацудона.

— Кацудон… Люблю кацудон…

Когда они сидели в полной тишине на полу и ели, красный паук всё ещё наблюдал за ними из угла спальни и жадно облизывался, ибо остался голодным в тот день. Пальцы мальчика подрагивали, он был очень слаб и скорее мал, нежели молод. Человеку по имени Странник приходилось следить, чтобы мальчик не ронял рис мимо рта, чтобы ел, ел, ел и как следует насытился, ведь он не делал этого уже очень давно. Ещё мокрым язвам нужен был воздух – Странник сказал, что под бинтами всё преет и оттого затяжная болезнь нередко превращается в затяжное выздоровление, – поэтому мальчик остался сидеть полуголым. Странник завесил все зеркала и отвернул их к стене, но мальчик успел увидеть, как в их отражении из темноты на него воззрились красные, точно у белых мышек, глаза, которые прежде были обычными карими. Волосы отросли за последние месяцы, стали тем пеплом от сожжённого дуба, которым другие непутёвые лекари, приходя сюда, посыпали кровоточащие язвы. Может, паук и не проглотил его, но хорошенько погрыз – и оставил на некогда симпатичном лице уродливые укусы.

Все боготворили и лелеяли мальчика, но никто никогда его не жалел. Поэтому он так и не понял, почему Странник смолчал, когда, прибирая за ними тарелки, увидел, как тот без спроса открыл и залез рукой в его короб.

— Что это?

Мальчик спросил не потому, что не знал, а потому, что рассчитывал найти внутри всякое, но только не обычную, хоть и красивую маску. Резьба на фарфоре была тонкая и изящная, а для узоров, похожих на ликорисы, и вовсе было впору использовать слово «искусные». Несколько золотых колечек позвякивало в ушах, в то время как сами уши принадлежали зайцу – по крайней мере, сначала… Уже спустя мгновение они стали принадлежать тигру, а после – тануки. Каждый раз, когда графитовый коготь Странника щёлкал по маске – «тук, тук, тук!» – она менялась.

— Хочу! Хочу!

— То, что вытащено из короба, не должно возвращаться в него, иначе навсегда сгинет. А такую изысканную вещицу жалко отправлять в никуда.

— Значит, я могу забрать?

— Можете.

— Смотри, я больше не молодой господин и не принц! Я теперь тануки!

— Вы можете быть кем пожелаете.

— Даже оммёдзи?

— Почему бы и нет.

— А я могу стать тобой?

Мальчик любил видеть на чужих лицах то выражение – нахмуренные брови, приоткрытые губы, недоумение, – но у Странника оно не возникло. Казалось, ничто не могло выбить его из колеи, и всё, о чём мальчик в тот момент думал: «Я хочу так же! Я хочу быть им!»