Книга Сказания о ёкаях, страница 91 – Анастасия Гор

— Эй, не смей уходить, пока я не дам разрешения! Я… я знаю, кто ты! Слышишь? – выдохнул он ему вслед, когда тот, улыбнувшись чему-то зубами, не по-людски острыми, уже натягивал на плечо короб.

— Я тоже знаю, кто ты, – ответил Странник, наклонился к нему – должно быть, редко когда ему приходилось это делать, учитывая его собственный небольшой рост, – и щёлкнул мальчика по лбу, ибо только он да подбородок остались целы после кровавого паука. – Но, в отличие от тебя, я этого никогда не забуду. Уж точно не через девять минут.

Снова «тук, тук, тук!».

Он щёлкнул по лбу мальчика ещё несколько раз. Тогда что-то произошло. Что-то непоправимое, что невозможно остановить.

— Не получится, не пытайся. Все меня забывают через девять дней… Но твой процесс я ускорил. Скоро твоя жизнь станет прежней, и все заботы уйдут, – бросил Странник ему с порога, когда мальчик заметался по лазуритовой комнате, заваленной кучей игрушек, которых, сколько ни покупай, всегда было недостаточно, чтобы заполнить внутри него пустоту.

Позже мальчик гадал, был ли это паук, что заразил его своим голодом, или он сразу родился такой. Но тогда мальчик даже не слушал, собирался все девять из отведённых ему минут использовать, только бы найти способ не расставаться с забавой, которая наконец-то по-настоящему развеселила его.

— Ну же, перестань. У тебя и без этого ран много. Твой отец не обрадуется, если к ним прибавятся ожоги.

Всё, на чём мальчик записывал имя – Великий Странник, – тут же сгорало, если он пытался описать рядом внешность. Хоть что-нибудь, что сразу бросается в глаза: «пурпурное кимоно», «острые лисьи уши» или же «глаза зелёные и красный вокруг них рисунок». Пергамент тлел прямо под кисточкой с пером, а деревянная дощечка, едва мальчик её коснулся, треснула.

— Не забывай! Не забывай! Пурпурное кимоно, облачный узор, острые зубы… Кумадори, как у актёров, которых папа на зимний мацури приглашал… Уши куницы… Уши… Как у кого? Уши…

«Ну же, не забывай!»

Он повторял это себе снова и снова, прислушиваясь к тому, как за фусума стихают шаги. Но со дна кристально прозрачного озера памяти уже поднялся песок – и заволокло те черты, которые он пытался запомнить. Странник ушёл, и вслед за ним уходили воспоминания. Коль бумага не могла сохранить их, мальчик взялся за нож – возможно, тогда сможет сохранить кожу.

Маленький узкий клинок для писем, тайком стащенный из кабинета министров, тонким был и острым, почти не причинял боли, когда писал по незажившим худым запястьям промеж старых ран и пускал на ковёр свежую кровь. Язвы, эти ноющие паучьи укусы, заживут и обернутся шрамами – точно так же ими станут иероглифы.

«Уши куницы. Зелёные глаза. Пурпурное кимоно. Кумадори».

— Ах, вот как ты со мной, значит! Ну, ничего. Однажды я найду тебя, – улыбнулся молодой господин, единственный принц страны Идзанами. – И раз ты так этого хочешь, то весь мир действительно забудет тебя… И будет помнить лишь моё имя.

Прозванная юки-онной в детстве, Кёко на снег не только походила, но и не страшилась его. Даже увязнув в нём по уши, набрав полные рукавицы и обморозив всё лицо, она ни разу в жизни после этого не заболела. Потому и знала, что делать с лихорадкой, лишь на опыте сестёр, но не на собственном. Когда случалось такое, что у Сиори или Цумики поднималась температура и они начинали бредить, Кагуя-химе отправляла Кёко замачивать простыни в холодной воде и нарезать луковые колечки, чтобы первым обернуть тела девочек, догола раздев, а второе – положить под ступни. Если же не срабатывало, то приходилось разводить рисовый уксус с водой в пропорции один к одному или, на худой случай, саке. Но вот что делать, если под рукой нет ни того ни другого, Кёко не знала, как и то, возможно ли вообще сбить лихорадку, которая и не лихорадка вовсе, а самая настоящая одержимость.