Книга Сказания о ёкаях, страница 97 – Анастасия Гор

— Что? Зачем?

— Не знаю. Вдруг поможет? По крайней мере, это приятно.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— А сидеть так близко к нему хорошая, по-твоему? Я бы на твоём месте, будь кожистой, слабой и двуногой, забилась бы в угол и дрожала. Ну, или, по крайней мере, отодвинулась, – посоветовала она и сама действительно осталась в токонома на другом конце комнаты, пока Кёко вокруг Странника хлопотала. Только косилась опасливо: Странник, прежде спокойный, метался по футону от края к краю, как если бы он весь путь, что они проделали, терпел, но теперь болезнь наконец взяла своё и захлёстывала его с новой силой. Пальцы неестественно скрутились, лоб покрылся глянцем. – Конечности свои береги, не маши у него перед лицом тряпкой. Он же укусить может, того и гляди всю руку оттяпает!

— Он тебе что, собака дворовая, сорвавшаяся с цепи? – спросила Кёко, раздражённая больше очередным отсутствием помощи, нежели комментариями Мио.

— Он Дикий лис, и цепь его и вправду сегодня порвалась. Перед тобой не обычный генко кицунэ^[62], редисковая ты невежда! Ты хоть знаешь, что в Эдзо, когда к нему на поклон ходили в горы, то несли с собой жертвы? У северян неспроста поговорка есть, что тот, кто сырое мясо хоть раз попробует, всегда только до него охоч и будет. Вот почует твоё мясцо, представит, какое оно может быть на вкус, решит разок попробовать, и ты поймёшь!

Кёко ненадолго замолчала. Разгладила банное полотенце – оно лежало здесь же, в корзине, для желающих посетить онсен, – окунула его в воду, которая уже была у них с собой в тыкве-горлянке и которую она перелила для удобства в таз. Намочила, отжала, намочила ещё раз, чтобы полотенце впитало не одну только воду, но и холод, а затем положила Страннику на лоб. Тот до сих пор горел: Кёко коснулась его пальцем и едва не обожглась. Несколько раз полотенце спадало, потому что Странник снова начинал ворочаться, вжимался носом в маленькую подушку и рычал свирепо, невнятно – на неё ли, на себя ли, на богов ли, что его прокляли? Зато Кёко, обтирая его, мягко придерживая за напряжённые плечи и раз за разом возвращая на место, наконец-то смогла разглядеть его лицо, отведя рукой кудри. Ничего нового и ужасного в нём не появилось: те же брови, только сведённые на переносице, и прямой нос с острым кончиком, сморщенный. Зажмуренные глаза, вокруг которых проступили морщинки, и сухие кровоточащие губы. Кёко попыталась их смочить, осторожно подставила к его рту горлышко фляги, но он скривился, сжался, и вода пролилась мимо, на подушку. Она могла только догадываться, о чём он бредит, что за кошмары так плотно с явью переплетаются и почему это его «Фуса» становится тише и тише, всё больше теряясь в грудном рыке.

— Жертвы, – повторила Кёко шёпотом, всматриваясь в кумадори, пляшущий на его лице кроваво-чёрными кляксами. Действительно совсем другой узор, и цвет, похоже, меняется быстро и непредсказуемо. Как рябь на реке, что расходится от брошенного камня. – Ему приносили дичь?

— Людей, наивная, – ответила Мио, и Кёко, несмотря на жар Странника и натопленной комнаты, похолодела изнутри. – Не знаю, правда, уже мёртвых иль ещё живых. По слухам – всяких ел, порой даже самих пришедших. Я знаю отнюдь не всё, но что-то слышала.

— Но хотел ли он того, чтобы с ним обращались как со зверем? Ибо только зверей сырым мясом и кормят. Он же человек. Нет, ками, – пробормотала она с той самой наивностью, в которой Мио её упрекнула и которую она не могла в себе убить, когда дело касалось её учителя. Ладонь Кёко зависла над его лицом, встретившись с раскалённым дыханием, чтобы поправить мокрое полотенце. Взглядом она следила, как сжимаются и разжимаются его челюсти, чтобы не пропустить момент, если Странник и впрямь решит претворить в жизнь угрозу Мио. – Ты вообще знаешь о нём что-нибудь, что не было бы основано на сплетнях и домыслах? Или, может, в тех есть что-нибудь менее ужасное и более полезное? Скажем, говорится ли где-нибудь, кто именно его наказал?