Книга Повести, рассказы, миниатюры, страница 45 – Алэн Акоб

— А воняет как от них, – продолжали наверху.

После некоторых усилий наконец он привстал, раздвинул ноги, пытаясь сохранить равновесие, стараясь не упасть, и стал искать глазами камень, чтобы кинуть в обидчика, не найдя ничего подходящего, запустил вверх сухой веткой, что лежала рядом.

— Ой, смотри, совсем сдурел, старый, – сказали, вылетая из веток, две синички.

— Я не старый, я ещё во цвете лет! – кричал он, тряся кулаком им вслед, и свалился в траву как подкошенный от неожиданной усталости. Теперь, лёжа на спине не двигаясь, Григорий смотрел в небо, как медленно плывут облака над головой, слышал, как плакала иволга вдалеке, второй день в поисках пропавшего супруга, пролетевший мимо дятел обозвал его долбоёбом, лежащим на траве, рядом каркала ворона:

— Он не мёртв?

— Мёртв, – вторила другая, – может, слетаем глаза поклюём?

— Дура, он двигается, ты что, не видишь?

— Бабушка рассказывала, а она была очень умной вороной, что у людей очень вкусные глаза, она их во время войны вдоволь наклевалась, вспоминала, что только это и ели, – со вздохом.

— Эй вы там! Не надо мне клевать глаза, они мне ещё нужны! – Вороны с шумом шарахнулись в сторону и, каркая, полетели к городу.

— Я же тебе говорила, что двигается, а ты глаза поклевать, дура несчастная.

Григорий сел на траву и стал потихоньку вспоминать, что с ним произошло. Он вспомнил гриб, который хотел сорвать, огромную ель, рядом с которой сидит, шишку, что упала на голову – дальше провал памяти, ничего. Он встал, нашёл проклятую шишку, захотел её поднять, но не смог, словно её приклеили. Он надел очки, нагнулся, стал внимательно её изучать, заметил, что маленькие орешки, которые были в шишке, уже пустили хорошие корни, и она намертво приросла к земле.

В пасмурном небе косяком летели журавли. Молодой вожак командным голосом во главе стаи подбадривал остальных:

— Не отставать, путь, может, и дальний, но стоит того, нас ждёт тепло и еда!

«Да, еда это неплохо», – подумал старик, вспомнив, что уже почти сутки как не ел, не пил, и зашагал в направлении дома. То, что с ним что-то произошло, он понимал, но что именно конкретно, оставалось загадкой. Ему абсолютно не хотелось курить, после старческой слабости вдруг во всём теле появилась неизвестная до сих пор лёгкость, а главное, он стал понимать птиц, с непривычки это немного раздражало его, но не настолько, чтобы обозлиться на всех.

Тогда, несколько лет назад, сидя у больничной койки, когда от неизлечимой болезни угасала его жена, он возненавидел весь мир врачей и учёных, небо, солнце, даже птиц. Этот день, 13 апреля, он запомнил навсегда, в тот день шёл дождь. Вечером она попросила его уйти, сказав на прощание, что ей уже лучше. Утром, посмотрев в окно, он увидел через мокрое стекло пролетавших мимо журавлей и понял, что её больше нет, она покинула его навсегда, оставив в одиночку доживать свой век. Не на шутку разволновавшись, он стал звонить в больницу.

Когда-то в молодости, счастливые, они бегали по свежескошенному полю под слепым дождём в деревне, где жила её бабушка, к которой они приехали на медовый месяц. Он обнял её мокрую, трепетную от избытка чувств, тогда она странно посмотрела ему в глаза, сказала:

— Если я умру, а это точно случится когда-то, то обязательно в дождь.