Книга Ливень в графстве Регенплатц, страница 212 – Вера Анмут

— Берхард рассказывал мне о недавней встрече с тобой, – после короткой паузы произнёс Генрих. – Он сказал, что ты назвала его внуком своим. Это правда?

— Правда.

— Значит, правда и то, что Эльза…

— Эльза – моя родная дочь. Моя и Ахима Штаузенга.

Хельга открыто смотрела прямо в глаза собеседнику. Её признание привело Генриха в некоторое замешательство, недоумение. Он нахмурил брови, потом наоборот вздёрнул изумлённо.

— Но как же так? – проговорил он. – Ахим лично заверял меня…

— Мы с ним (особенно я) не хотели, чтобы за Эльзой закрепилась слава дочери ведьмы. И потому придумали историю о мнимой женитьбе Ахима в другом городе. Тайну рождения Эльзы мы никому не выдавали и не выдадим никогда. И о том, что Берхард мой родной внук никто не узнает, можешь на нас положиться. Об этом узнал только Кларк Кроненберг, но ему тоже можно доверять.

Генрих снова замолчал, размышляя над услышанным. Итак, его родовитая кровь доблестных героев, знатных родов в Берхарде смешалась с чёрной кровью прислужницы дьявола. Ужасно. Только, что это меняло? Отношение к сыну? Но оно неизменно. Любовь к Эльзе? Но она вечна. Несмотря на указ короля Фридриха о борьбе с ведьмами и колдунами, Генрих не трогал Хельгу. Она помогала людям и ничего плохого не творила. Конечно, народ немного побаивался её, как и любую нечисть, однако никогда не жаловался и словом дурным о ней не отзывался. Если Хельга и была ведьмой, то доброй, а значит, кровь её не так уж и черна. Вот и теперь она старается спасти умирающего. И ему самому помогла. А ведь могла одним таким же прикосновением сердце остановить вовсе. Но Генрих сейчас чувствовал себя хорошо. Сердце билось ровно, а надежда на выздоровление сына даже силы вернула. Пусть будет родство с ведьмой. Какая разница? Главное, чтобы Берхард выжил.

— Ты действительно считаешь, что Берхарда отравил Густав? – спросил Генрих.

— Я это знаю, – спокойно ответила Хельга.

— Но зачем? Неужели из-за трона Регенплатца?

— Причин много. Злость, взращённая завистью, ненависть, взращённая матерью. Понимание, что если бы не было Берхарда, то всё досталось бы ему с самого начала.

— Но трон и так достался ему.

— Всё. Не что-то одно, а всё. Вся власть, все земли, все почести и любовь женщины, которую сейчас приходится отдавать.

— Гретта?

— Густав так долго был вторым, отдавая всё брату, что теперь он не уступит ему ничего, даже самой малости.

Генрих вновь задумался. Какая драма разыгралась в его в семье! И всё из-за Патриции, из-за её глупых амбиций, из-за жестокости, которой она пропитала своего сына, из-за… Эх, надо было тогда бросить всё и уехать с Эльзой далеко-далеко отсюда! С ней и Берхардом. Надо было, да только теперь ничего не изменить.

— Кто убил Эльзу, Хельга? – задал Генрих очередной вопрос.

— Я обещала Эльзе не говорить этого, – отвечала Хельга.

— Патриция?

— Ты и сам догадался.

— Это не я догадался, – тихо сказал Генрих, опустив голову. – Это догадался Клос Кроненберг после допроса двух бродяг, сбросивших Эльзу в Рейн.

Ландграф ещё ниже склонил голову, и вскоре на одеяло упала слеза, а за ним последовал короткий всхлип, потом второй, третий… Генрих с детства не плакал, но теперь он более не мог сдерживать слёз переживаний и горя. Упав на грудь сына, уткнувшись лицом в одеяло, он рыдал, и слёзы текли из глаз потоком, а пальцы сжимались в кулаки от бессилия что-либо изменить. Одеяло пропитывалось солёной влагой и мялось в крепких кулаках.