Книга Соперница королевы, страница 111 – Элизабет Фримантл

В зале висит тишина. Адмирал возвращается на место, откашливается.

— Так, что у нас еще на повестке дня? – говорит королева.

— Ты не мог бы заставить его взглянуть на вещи здраво, брат? – обращается Летиция к дяде Ноллису. – Я попросила мужа съездить в Уонстед и поговорить с ним, но тщетно. Он отказывается принести извинения.

Пенелопа не вслушивается: у нее на душе иные заботы. Ее двоюродная сестра Лиззи Вернон сейчас во Флитской тюрьме из-за брака с Саутгемптоном, совершенного без дозволения королевы. Беременной женщине не место в подобной дыре, среди крыс; все попытки убедить Елизавету отменить приказ потерпели неудачу. Пенелопа полюбила свою пылкую кузину; горько думать, что ее живость и свежесть померкнут в столь ужасном месте. «А если она там умрет?» – спросила она. «Эта потаскушка получила по заслугам», – ответила королева. Пенелопа сама помогала устроить свадьбу; возможно, ее величеству об этом известно и она составляет список проступков леди Рич, чтобы предъявить, когда представится подходящий момент. Похоже, в ней совсем не осталось жалости, и это не на руку Эссексу. Пенелопа непрестанно тревожится за брата: ее пугает его упрямство, огромные долги, пустой взгляд.

— Мой сын считает, это королева должна перед ним извиниться. – Летиция возмущенно фыркает: – Как я могла породить такого наглеца?

Недавно промчалась стремительная гроза. По желобам журчит вода, с карнизов падают капли. Пенелопу снедает еще один страх: гонец, везущий ее послание королю Якову, исчез. Она успокаивает себя тем, что с ним могла случиться какая-нибудь обычная неприятность – заболел, задержался в пути, однако перед ней постоянно маячит образ Сесила – он проявляет текст над огнем, передает письмо королеве, составляет указ об аресте. Пенелопе чудится, будто петля мало-помалу затягивается на горле. Жаль, что Блаунт при дворе, а не здесь, в Дербишире.

— Я напишу ему, – говорит дядя Ноллис. – Он ступил на скользкий путь. Королеве надоели его обиды. В тридцать лет подобные шалости уже не по возрасту. Возможно, раньше они казались забавными, но не теперь. – Пенелопа не пытается объяснить, что так называемые приступы обидчивости на самом деле гораздо тяжелее и Эссексу неподвластны. Она устала бесконечно обсуждать проступки брата, ей хотелось бы лежать в постели в Уонстеде, вести философские беседы и пить хорошее французское вино с Блаунтом. Гонцы курсируют туда-сюда с посланиями, полными слов любви, но как было бы приятно увидеть радость на лице возлюбленного, когда она расскажет ему, что у их малыша Сент-Джона прорезался первый зуб, а его старший брат Маунтджой позавчера произнес первое слово.

Летиция резко возражала против выбора имени.

— Ты с ума сошла? Если назовешь ребенка Маунтджой, все сразу поймут, кто его отец.

— Мне безразлично, что подумают люди, – ответила Пенелопа.

— Такое отношение тебя погубит, – не в первый раз изрекла мать и добавила: – Я по-прежнему не понимаю, почему твой супруг позволяет наставлять ему рога.

Пенелопа не могла ответить. За шестнадцать лет брака бремя мужниной тайны стало еще тяжелее. Она не осмеливалась поделиться даже со своим возлюбленным Блаунтом, наполнившим ее жизнь радостью.

Рич терпел ее измену, а она играла роль покорной жены. Они даже начали в каком-то смысле уважать друг друга. Удивительно, почему ни один из мальчиков, с которыми спит Рич, не выдал его; вероятно, он хорошо им платит. Муж никогда не обсуждал с Пенелопой эту тему. Она пришла к пониманию, что тайна, подобно лжи, отравляет все, к чему прикасается.