Книга В тени королевы, страница 84 – Элизабет Фримантл

— Это вряд ли, – коротко произносит maman. Я чувствую: за ее немногословием скрывается что-то, о чем она не хочет говорить.

Представляю себе Брэдгейт – мысленно черчу в уме его план, вспоминаю коридоры и просторные залы. В моей памяти он неразделим с Джейн: вот она сидит с книгой у окна, вот гуляет в парке, молится в часовне… Но ее нет – как и Брэдгейта, дома моего детства; и никогда не будет.

— Отчего такой грустный вид? – спрашивает maman.

— Нет, ничего, – отвечаю я и заставляю себя улыбнуться. – Ничто не порадует меня больше, чем возможность остаться с вами, maman. Вы знаете, что я счастливее всего вдали от двора.

— Что ж, попробуем убедить и Кэтрин остаться с нами, – говорит она. – Хотя, должно быть, ей придется читать заупокойные молитвы – она ведь была фрейлиной королевы.

— Вот этому Кэтрин не обрадуется! – замечает Левина, а потом добавляет: – Ты знаешь о Хертфорде?

— Брат Джуно? У Кэтрин вечно какие-то мальчики, не один, так другой.

— Нет, теперь, похоже, все серьезно.

— Ну, если до этого дело дойдет, – задумчиво говорит maman, – не такая уж плохая пара. Родословная у него вполне приличная. Ты его знаешь, Ви́на?

— Видела мельком. Очень похож на сестру – как близняшки, хотя, кажется, они не близнецы.

— Сестра его мне по душе. Если и по характеру он на нее похож, мы сойдемся.

— Говорят, он честолюбив, – добавляет Левина.

— Что за юноша без капли честолюбия? – отвечает maman. – Особенно юноша из такой семьи, испытавшей несчастья. Однако нужно быть осторожными. Сначала хорошенько все обдумать. В конце концов, Кэтрин не какая-нибудь мещанка – и нельзя выдавать ее за первого встречного, вдруг мальчик просто мечтает возвыситься за счет этого брака… – продолжает она, размышляя вслух. – Кровь Тюдоров в наших жилах – скорее, проклятье, чем дар. Впрочем, Хертфорд достаточно родовит: в нем тоже есть капля королевской крови, и не сомневаюсь, что Елизавета вернет ему титулы. К его семье она всегда питала симпатию!

Тут Левина фыркает, и maman смеется вместе с ней; очевидно, у этих слов есть подтекст, в который я не посвящена.

— Одна беда: если они поженятся, мне придется терпеть его мамашу. Невыносимое существо, настоящая гарпия! В старые времена мы звали ее Стэнхоуп – она этого терпеть не могла.

— Я слышала, в последнее время герцогиня смягчилась, – замечает Левина.

— Она ведь вышла за дворецкого, верно? Что ж, должно быть, это поубавило ей спеси! – Обе снова смеются. – Что ж, для всех нас золотые дни позади – может быть, кроме тебя, Левина…

Они сплетничают и смеются у камина, а я смотрю на них и думаю, что никогда не видела maman такой довольной. Теплое чувство согревает сердце: ведь она счастлива еще и потому, что я рядом.

Я думала, ничего не может быть хуже, чем ночь за ночью проводить на коленях в часовне Святого Иакова, рядом с мертвым телом королевы, вдыхая запах бальзамирующих снадобий, от которого слезятся глаза. Все мы должны были молиться за душу королевы, чтобы ее поскорее освободили из чистилища – хотя maman говорит, никакого чистилища нет, и теперь, когда королева умерла, можно больше не притворяться, что оно есть. Но так или иначе, я фрейлина королевы, и мой долг – молиться за нее. У меня мурашки по спине бежали от такой близости к покойнице. Приходилось изо всех сил гнать от себя мысли о том, что случится с нами после смерти. Когда я думаю об этом – даже сейчас – хочется зажмуриться, заткнуть уши, громко запеть какой-нибудь веселый мотивчик и сделать вид, что никакой смерти нет.