И вдруг остановилась. Она должна вернуться. Садима топнула, выругалась не хуже кучера миссис Уоткинс, расправила плечи и повернула назад. Она просунула голову в дверь каморки. Перо было на месте и двигалось по-прежнему. Садима заставила себя смотреть на него.
Перо скребло пол слева направо. Оно писало.
Испуганная и взволнованная, Садима оглядела соседние коридоры и приметила ведро с золой. Схватив его, она вернулась в каморку и, держась на почтительном расстоянии, вытряхнула золу на пол, прямо под перо.
В золе на полу подземелья стали проступать слова:
Дорогой дневник,
свершилось. Я замужем! Замужем в семнадцать лет. Разве я не дитя еще? Вот так приключение! Как это – быть замужем? Я не понимаю. Счастье, что мой муж молод и красив. Это уже немало.
Были свадьба, музыка, поздравления. Сколько же было поздравлений! И все это время в голове у меня вертелось: «Ты жена, а не жить». Без конца повторяя эти слова про себя, я заметила, что они замкнулись кольцом и теперь в обе стороны звучат одинаково. Из чего я заключила, что они пророческие.
А после, Боже мой! Гости отправились по домам, а мы – в постель.
Мужчина в моей постели! Господи, такой волосатый… И будто рычит во сне! Не вышла ли я замуж за медведя?
Каждую ночь, когда он на меня падает, дух мой выскальзывает и парит где-то высоко-высоко над кроватью, выше балдахина.
А дальше? Дальше я думала, что, став замужней женщиной, я как-то внутренне преображусь. И правда, что-то со мной происходит. Но я не понимаю пока, в чем дело.
Впервые это случилось в гостиной. Мой муж принимал визиты. В таких случаях я должна удаляться, чтобы мужчины поговорили о делах. Я поднялась к себе и прилегла. Надо сказать, я была подавлена. Как только разговор заходит о чем-нибудь, кроме вышивания и сладостей, меня отсылают из гостиной. Как бы мне хотелось знать, о чем они говорят, оставшись наедине!
И вдруг, в тот же миг, я стала их слышать, словно была в двух шагах от них. А на самом деле нас разделяли целых два этажа. Однако голоса их входили мне прямо в мозг.
Когда они ушли, я спустилась обратно в гостиную, где они сидели. И чувствовала себя несколько странно, словно бы… неполной. Я взглянула на свою шаль, забытую на спинке кресла. На ней лежало что-то маленькое, упругое, розовое, точно лепесток. Вдруг оно прыгнуло мне туда, где ухо, и я снова стала целой.
Как поверить? Но так и есть: я оставила ухо в гостиной.
То есть, если точнее, кусочек слухового хода с барабанной перепонкой (я справилась в анатомическом атласе). Он отъединился от меня сам собой, без малейшей боли. Как странно!
Мне хочется попробовать снова. Не знаю, как именно, но если мне вновь это удастся, я наконец узнаю все, что творится за этими дверьми, которые закрывают у меня перед носом.
Перо упало и замерло.
Садима вернулась к себе, в обустроенную кладовую. Села на кровать и задумалась о том, что только что прочитала, неспешно сортируя и запоминая каждую деталь.
Свечи почти догорели. Из чего она заключила, что ночь кончается, и вышла из подполья.
Поднявшись по лестнице, Садима наткнулась на спавшего прямо на полу, завернувшись в одеяло, лорда Хендерсона. Садима наклонилась, стараясь его не разбудить. Сон, как водится, сделал лоб бледнее, а щеки розовее. Ночью кровь ленится, дыхание замедляется, и все внутри расслабляется, так что к утру покой проступает и на поверхности, на посвежевшей коже. Однако веки молодого человека подрагивали. А длинное тело свернулось клубком, подтянув колени к груди, словно пряталось от кошмаров.
