Книга Золото, перина и ночная чертовщина, страница 51 – Флор Веско

— Все гвозди здесь из чистейшего золота, – сказал он, внимательно осматривая рану.

— Но остры от этого не меньше.

Лорд Хендерсон поднял бровь.

— Я имел в виду, что рана чистая, заражения не будет.

— Усадьба у вас коварная, – буркнула Садима.

— Возможно. Но она моя.

Он произнес это решительно, как бы с вызовом, осмелится ли Садима злословить про его безумный и опасный замок. Она промолчала. Адриан опустил голову и стал перевязывать ей ногу.

Кончив, он на миг задержал взгляд на обнаженной голени. Залюбовался расцвеченной синяками кожей. Украшениями юной девушки, которая живет на бегу, вечно что-то несет, снует, натыкаясь на вязанки хвороста и углы шкафов. Он провел рукой по щиколотке, по икроножной мышце, округлой и твердой.

— Готов поспорить, вы быстро бегаете, – сказал он, улыбнувшись.

Но улыбка тут же потухла.

— Здесь это может оказаться преимуществом, – прибавил он.

Лорд поднял на Садиму усталый взгляд, и она прочитала в нем безнадежность.

— Полагаю, вы теперь уйдете? – спросил он.

— Разумеется нет, – ответила Садима, не раздумывая.

Лорд Хендерсон думал, что она отступится.

— Мне, насколько я знаю, осталось последнее испытание. И вы правы. Бегаю я быстрее ветра.

Она вложила в ответ все оставшиеся у нее силы. И спрыгнула со столика. Удивленный Адриан хотел было подхватить ее, но она ловко приземлилась на здоровую ногу, не касаясь другой земли.

— Однако мне нужно немного проветриться, – прибавила она. – Выйдем на воздух.

Адриан обул ее в сапоги и повел, поддерживая рукой за талию. В парке они добрели до купы деревьев, скрывавших замок.

Зайдя за них, они уселись, привалившись спиной к стволу. День был из тех, столь желанных после зимы, когда воздух впервые по-весеннему мягок.

Адриан склонился к Садиме и стал рассказывать истории про ноги. Садима представить себе не могла, что это может стать темой для беседы. Он описывал свои первые любимые ботинки и наслаждение, с каким оставляешь следы на нетронутом снегу. Садима слушала тем внимательнее, что слова его ложились почти сразу на ее губы. Он рассказал, как, лежа в кровати, заворачивает ногами простыни, будто делает гнездышко. Он вел изумительно беспечную, домашнюю беседу, шепча ей в самую впадинку уха. Слегка куснув прежде за мочку, чтобы слова чуть царапнули влажную, ставшую чувствительной кожу. На этот раз у Садимы и впрямь отнялись ноги. Она стиснула его за талию со всей силы, и он, похоже, не нашел это неприятным.

В свой черед она рассказала про ботинки сестер Уоткинс на шнуровке: шестьдесят дырочек на троих, почти час нужен, чтобы обуть каждую. А еще про то, как приятно давить в лесу грибы-дождевики. Мягкая белая скорлупка разлетается под каблуком облаком спор. Голова ее покоилась на руке Адриана, на мышце плеча, округлившейся как мышиная спинка. В конце концов она заснула, уткнувшись носом в сгиб его локтя, чувствуя щекой, как тихо вздымается его грудь.

* * *

Садима любила, как все устроено в ее крепком теле. Ценила свои ноги, несущие ее по лесу; твердые руки, которые целятся, не дрогнув; кровь, что питает и согревает грудь; желудок, мирно переваривающий пищу; мозг, который то трудится, то спит в неизменной и правильной последовательности. Она с жалостью наблюдала сестер Уоткинс с их ущербной анатомией малокровных, завернутых в шелка хрупких тел.