Книга Золото, перина и ночная чертовщина, страница 74 – Флор Веско

И Мэй шепотом поведала историю их тайной переписки. Вот уже несколько недель они посылали друг другу письма. Содержание их становилось все нежнее. Они обменялись подарками. И вскоре весь свет узнает об их помолвке.

Мэй в восторге, с пылающими щеками, сжала Садиме руки. Та поздравила ее. И принялась выбивать ковер. Она била с такой силой, что руки дрожали.

Пока Уоткинсы обедали, Садима вошла в комнату Мэй. Найти маленькую картонную коробочку в глубине шкафа труда не составило. Вся переписка состояла на деле из трех писем, расплывчатых и пламенных, за подписью «лорд Хендерсон».

Садима узнала почерк леди Хендерсон – тот же, что был на золе в подвале и на стенках ванны. Что происходит?

Она внимательно перечитала письма. Во втором упоминалось украшение, посланное в знак любви. Леди Хендерсон могла создавать любые золотые вещи. Садиму насторожил такой подарок: Мэй постоянно носила на шее зачарованное золото, и оно, вероятно, околдовало ее. Последнее письмо было признанием. Лорд Хендерсон просил руки Мэй. И прибавлял: «Отдайте же мне свою руку, милая Мэй, хотя нет, не жертвуйте так много. Подарите мне лишь малый кусочек вас, частичку прелестного вашего существа».

Садима почувствовала, как сердце у нее оборвалось. Что отдала Мэй?

Она побежала в комнаты к старшим сестрам. И нашла там те же письма, почти слово в слово. Мэри получила два, Маргарет – одно. Пока что.

Садима вдруг сообразила, что в последнее время Мэй постоянно лежит. Конечно, младшенькая была хрупкого здоровья, но обычно хоть немного бродила по саду, а не лежала в шезлонге. Мэй как раз поднималась к себе в комнату. Садима проследила за ее медленными болезненными шажками.

Мэй упала в кресло.

— Садима! Что ты…

Садима присела перед ней и сняла домашнюю туфлю. Мэй вскрикнула от боли. Нога была замотана бинтами, на которых проступала кровь. Юная девушка отрезала себе пятку.

— Мэй, как ты могла?

— Ах, да разве тебе объяснишь! – воскликнула Мэй с завороженной улыбкой. – Я сделала это ради него. Мы любим друг друга. Это выше твоего понимания.

И прибавила уже резко:

— Я запрещаю тебе говорить об этом! Выйди немедленно, или я велю тебя выставить.

Садима отступила. Она не узнавала свою молочную сестру.

На следующий день Мэри объявила, что у нее мигрень, и не выходила из комнаты. Еще через день она спустилась прихрамывая. Немного погодя настал черед Маргарет.

Садима в растерянности наблюдала, как приближается назначенный бал и как хиреют сестры Уоткинс. Они часами лежали без сил, уставившись в пустоту. Таяли с каждым днем. Лица их осунулись, на них выделялись горячечные глаза с тусклыми зрачками. Играть больше не было необходимости: они действительно стали существами хрупкими и бесплотными.

Садима в конце концов разозлилась. Она тут бессмысленно драит полы, пока сестры Уоткинс глупейшим образом сами лезут в колдовскую ловушку, из признательности и любви отрезая себе по куску ноги. И она, конечно, не могла спокойно закрывать на все глаза. Она должна была разобраться с этим делом.

Настал день бала. Сестры разместились в берлине и уехали. Воздушные платья, подчеркивая их хрупкость, придавали им необыкновенное изящество. Миссис Уоткинс отправилась с ними, гордясь своими призрачными дочерьми, едва переставляющими ноги.