Книга Немезида ночного ангела, страница 242 – Брент Уикс

Когда он ахает, я уже ухожу, когда начинает кричать от внезапной боли, я уже в трех шагах. В моих ушах его крик звучит приглушенно – раз это не крик атакующего, значит, он неважен, – а мои чувства тем временем снова расширяются.

Смазанная череда лиц гостей, одинаковых, несущественных. Что бы ни выражали эти лица, страх, замешательство или гнев, язык их тел говорит о том, что нападать они не готовы – их центры тяжести смещаются назад, люди отшатываются.

Я пригибаюсь, бросаюсь в сторону, размазываю свой след. Высокий имперец с мэнкетчером в руках спешит обогнуть тяжелую повозку и выскочить из-за нее мне наперерез. Кажется, он потерял меня из виду.

Дарзо порой заставлял меня выполнять одно упражнение, которое я терпеть не мог: он просил меня что-нибудь плохо украсть у торговца на переполненном людьми рынке. Большинство воров стараются стянуть товар как можно незаметнее. А Дарзо говорил, что я должен уяснить, где пролегает грань между успехом и провалом. Насколько плохо можно что-то своровать и не понести наказание?

Он врал. Основной смысл тренировки заключался вообще не в этом, хотя правду он мне рассказал только много лет спустя. Дарзо учил меня убегать в толпе, где почти некуда ступить, где окружающие могут вмешаться, могут ничего не заметить, могут неожиданно сдвинуться с места или встать столбом. Вот что я тогда понял: свои козыри лучше держать при себе.

Если вскроется, что я талантлив, то ситуация сразу же изменится. О мэнкетчерах можно будет уже не беспокоиться. Если гвардейцам хотя бы покажется, что я использую талант, то никто даже не попытается поймать меня живьем. Маг – сам по себе оружие. Чтобы остановить мага и не подвергнуть никого опасности, его надо убить.

Но это не означает, что я вообще не могу прикоснуться к таланту.

Я пригибаюсь перед тяжелой телегой, нащупываю выступающую ось, подныриваю под нее, подтягиваюсь и, ускорив себя талантом, вылетаю из-под телеги с другой стороны.

Ногами я подсекаю имперца. Тот падает лицом вниз. Я вскакиваю, он успевает лишь охнуть, и я ударяю его обеими руками по стальному наспиннику, вышибая остаток воздуха из его легких.

Но при этом я подставляю спину его напарнице, которую не заметил. Вздрогнув от неожиданности, она бросается на меня с коротким копьем.

Я отклоняюсь в сторону, поднимаюсь, зажимаю копье под мышкой; жакет рвется, моя кожа, наверное, тоже. Но я уже проворачиваюсь на месте, быстро, неумолимо – в такой ситуации нет времени ни на что другое, кроме сплошного натиска. Копье ломается, и моя левая рука беспрепятственно летит к стражнице; лишь в последний миг я разжимаю кулак, который убил бы ее, и бью по челюсти раскрытой ладонью.

Обмякшая, она отлетает в толпу.

Окружающие ахают, отшатываются прочь и этим выдают мое местоположение, все равно что ткнув в него гигантским пальцем. Напарница гвардейца упала в ту сторону, куда я хотел бежать дальше, поэтому я проскакиваю в пустоту, оставленную ее отлетевшим телом. Заметив, что все еще держу в руке сломанную половину копья, я наклоняюсь и поднимаю свалившийся с головы стражницы шлем.

Уклоняюсь, толкаю, уклоняюсь. Пригибаюсь и цепляю шлем на голову. Он маленький и чуть не срезает мне уши. Освободив наконец руку, я прижимаю ее к подмышке и в то же время начинаю выкрикивать, вторя другим имперцам: