Книга Немезида ночного ангела, страница 272 – Брент Уикс

— Ну и ветер сегодня, – говорю я. – Наружу лучше не выходите. Хотя… наверное, и не получится, все выходы ведь задраены. – Я отпиваю вино из взятой кружки и продолжаю: – Рад встрече.

Невероятно, но один из техников – наверное, тот, чье вино я выпил, – решает отплатить мне за дружелюбие тем, что поднимает тревогу.

Воздух вторгается в мои легкие, как армия; растекается вокруг сердца, занимает опорные крепости, обращает в бегство всякую тревогу. Мое тело приходит в готовность, становится в стойку, мысли успокаиваются, волнения стихают, ощущения обостряются. В насилии есть нечто прекрасное. Уродливо в нем только то, что остается после. Чтобы заниматься моим ремеслом, нужно оставаться целым, но казаться двойственным. Половину моего лица освещает яркий, неумолимый свет, вторая скрыта тьмой, но все же я – один человек. Если, конечно, меня еще можно назвать человеком: ведь когда я начинаю мою исступленную медитацию, мой танец судьбы, когда я разыгрываю первый козырь дураков и последний козырь мудрецов, – тогда я становлюсь чем-то большим.

Семнадцать человек, почти все – техники, рассеяны по большому отсеку. Отсек занят четырехэтажными деревянными мостками для обслуживания, рядом с которыми крутятся шестеренки и железные втулки, воткнутые в гудящие магические ящики.

Я выдыхаю и кланяюсь. Только теперь замечаю, что почти обнажен. Ка'кари втянулся в мою кожу, оставив на мне лишь исподнее. Полуголый человек в бою не кажется сильным противником, он либо жалок, либо наводит ужас.

Значит, будем наводить ужас.

Ка'кари, пузырясь, вытекает из моих глаз и покрывает их матовой черной пленкой. Мои губы растягиваются в улыбке, обнажая во рту зияющее черное ничто. На выдохе вокруг меня на миг вспыхивает синее сияние.

Все выпучивают глаза.

Эти люди не вооружены. Они не имеют ни малейшего представления, с чем столкнулись. Брать в руки оружие будет бесчестно.

Заострив ребро ладони с помощью ка'кари, я рублю ею ближайший поручень. Он покрыт полированным деревом, внутри него – полоска железа. Я отрываю кусок длиной с посох. Уверен, для чести есть свое время и место, но я еще не разобрался, где оно.

Кто-то роняет инструмент.

Я с воем бросаюсь на техников.

Все разбегаются. Кроме одного парня. Всегда найдется какой-нибудь «один парень». На нем вычурная шапочка – видимо, он здесь главный, хотя еще молодой и таращит глаза не меньше остальных. Он держит в руках железный ломик, которым прежде орудовал только для того, чтобы что-нибудь вскрыть.

Не давая ему опомниться, я оказываюсь перед ним, выбиваю из рук ломик, хватаю за руку, рывком притягиваю к себе, зажимаю его шею между рукой и посохом, завожу другую руку за спину. Он ахает.

— Как тебя зовут? – с нажимом спрашиваю я, ища взглядом выходы. Солдаты уже колотят в дверь где-то внизу.

— Каравалди. Хм-м-ах-кл-л Каравалди, – отвечает он. На имени я надавливаю ему на горло, и он начинает задыхаться.

— Твоя жизнь могла здесь же и закончиться, Каравалди, – говорю ему я. – Ты храбрый человек. Настолько храбрый, что мог бы и не совершать глупостей.

Я нажимаю на болевые точки за его ушами, он обмякает, и я бегу навстречу солдатам, которые, обнажив дубинки, уже грохочут ботинками по лестнице.

В замках лестницы устраивают так, чтобы праворуким солдатам, занявшим оборону на верхних этажах, было сподручнее защищаться, а праворуким солдатам, вбегающим наверх, было труднее нападать. Очевидно, эти лестницы сделаны так же – просто потому, что их привыкли так строить, а не потому, что кто-то хотел в будущем помочь ночному ангелу, которому придется отбиваться от семи… нет, уже от восьми солдат, с криками бегущих к нему по ступеням.