Книга Навьи пляски, страница 37 – Ирина Невская, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

— Не вижу.

Ну вот и как его такого научить?

— Это Вой-Ветер. Он просит называть его Пой-Ветер, но если так его окликнуть, то начнёт петь, а этого, представь себе, никто не желает. Очень ему музыка по сердцу. И так и сяк старается петь слаще соловья, да выходит только вой.

Вытянул Люб руку вперёд, пальцами шевельнул – точь-в-точь хороший хозяин пса дворового приласкал. ВойВетер откликнулся, взъерошил медные пряди волос. Люб улыбнулся довольно, на Ведьму глянул, точно похвалы ждал.

— Это тебе не собака, – укоризненно сказала она. – Хочешь подружиться с ним – придумай чего получше. Вот что! Коли сможешь помочь Вой-Ветру, докажешь, что не зря я согласилась тебя в учение взять.

Резчик нахмурил брови, видать, крепко задумался. ВойВетру такие угрюмцы всегда были не по нраву, и он тут же усвистел куда подальше. Ведьма схватила Люба за рукав и помчалась во всю прыть за Ветром. Хоть петь он не умел, но всегда пытался, да пытался там, где самое веселье!

Люб что-то силился спросить, но только откроет рот – сбивает дыхание встречным воздухом. Да всё падает, падает как нарочно, ну да ничего, о мох спружинит, вспрыгнет и дальше бежать.

Когда остановились они посередь березняка, покрывавшего широкий взгорок, Ведьма только и могла, что хохотать. Люб таращил глаза, борода и волосы – всё в веточках, листочках, посреди кудрей даже стебель с земляничкой запутался.

— Ой да ты… Что же ты… – только и могла выдавить из себя Ведьма. – А потом посерьёзнела, огладила резчика по голове, разом смахнув весь беспорядок: – Это ничего, со мной тоже так было. Давно-давно.

И только замолкла она, как грянул, дождавшись наконец тишины, птичий хор. Слышали и в деревне соловьёв, но не таких. Звуки рождались не только в птичьих горлышках, будто созданных из хрусталя – вытекали из каждого пера, пронзали воздух.

«Смотри, смотри хорошо!» – как можно сильнее подумала Ведьма, и ей показалось, что Люб услышал.

Чем громче, слаще, гуще пели соловушки, тем меньше звук походил на звук. Уж и цвет поменялся, стволы деревьев стали серебриться, листья блестеть, точно изумруды, а сами соловьи, всегда серые да незаметные, горели на ветвях сгустками огня. На нёбе вдруг почудился привкус берёзового сока, мартовского, холодного, но уже кричащего о пробуждении, и запах, запах какой…

Ведьма бы, может, до утра не ушла, но вдруг резко и противно, разрушая чудо, каркнула в ухо ворона:

— Солнце скоро зайдёт!

Пришлось бежать, чтобы Люб успел до ночи ещё и в землянке погостить.

— А зверьё да птицы не все разговаривают, это ты правильно задумался, – тараторила она по пути, стараясь быстротой речи ускорить бег, – тут никогда не знаешь, кто вдруг заговорит, а кто умолкнет.

С последним словом она захлопнула дверь скромной своей домушки и сказала:

— А чего нам спешить? Оставайся-ка со мной до рассвета.

Повернулась – не радуется резчик, и азарт в глазах потух.

— Нельзя мне, – говорит, – сестрица волноваться будет, ещё решит сама за мной в лес пойти. И так я задержался.

— Ворону ставней не зашибёт, коли та с вестью появится? – прищурилась Ведьма.

Люб улыбнулся тепло, про другую улыбнулся, но и Ведьме повадно стало:

— Она и комара-то прихлопнуть не может.

На том и порешили. Опять пришлось вороне отправиться в деревню, предупредить резчикову сестру, что братец задерживается. А Люб принялся по Ведьминой избе бродить да в каждый угол заглядывать. Всему дивился, про каждую соринку расспрашивал, а потом присел на лавку и покачал головой: