Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 49 – Татьяна Милях

— Пода-а-айте сироте, — запела она, с мольбой взирая на проходящих людей. — Матушка от хвори скончалась, а тятеньку лихие люди загубили.

При виде огромных несчастных глаз объёмная баба, похожая на купчиху, вытащила из кошелька алтын и подала девочке.

— Держи, горемычная, — вздохнув, проговорила она.

Следом за купчихой и другие подкидывали Дарёне монетки: кто — полушку[2]*, а кто и копеечку.

Подбирая милостыню, девочка сразу прятала монетки в маленький мешочек. Мысленно подсчитывая доход, она в душе радовалась удачной идее: «Если так и дальше пойдёт, то и за комнатку можно будет заплатить, и на платье с башмаками наберу, а там, глядишь, всё и наладится».

Люди вскоре разошлись. Дарёна тоже поднялась, собираясь сначала заглянуть на рынок, чтобы прикупить себе чего съестного, но не успела она сделать пары шагов, как одноногий подскочил с места.

— А ну стой! — заорал он и, перегораживая дорогу, обдал девчонку смрадом из смеси чеснока и кислого вина. — Куда это ты собралась, поскребыш? Давай, вытряхивай мошну! Ишь, расфуфырилась у паперти, кусок изо рта у честных калек вынимаешь!

С удивлением обнаружив у калеки вторую целую ногу, Дарёна изумлённо захлопала ресницами.

— Дяденька, отпустите... Мне на хлебушек, я — сиротка... — залепетала она.

— Сиротка? Да таких «сироток» у каждой заставы по пучку на алтын! Ты чья будешь? Чьих кровей, шлёнда?

— Ничья я... Сама по себе. И не губите, дяденька!

— Сама по себе только вошь по швам ползает! — фыркнул лжекалека. — Ишь, халява приблудная! Ты здесь без указу стоишь. Это место артельное, под атаманом ходит.

— Это как же? — растерялась Дарёна.

— А так! Моё это место! И чужим здесь неча делать!

— Что значит ваше? — возмутилась Дарёна. — Это божье место. И всяк, кто хочет, может милостыню здесь просить.

— Чего зенки таращишь? — не слушая её болтовни, прорычал лжекалека. — А ну, отдавай хлябь![3]* Не отдашь добром, я тебя полиции сдам как беспаспортную бродяжку! Тебя в смирительный дом закроют и спину розгами выкрасят!

— И не подумаю! — огрызнулась девчонка и, пряча кошель за пазуху, попятилась. — Это мне подали! И своё я не отдам никому!

— Чаво?! — мужичонка наступал. — Выкладывай хлябь, а то сейчас кондачка дам[4]*, враз дух вон! — он попытался ухватить её за плечо, но, увернувшись, девочка, со всей силы толкнув обидчика, пустилась наутёк.

От неожиданности завалившись на землю, лжекалека зачертыхался.

— Ах ты, змеища! Пёсье отродье! Чтоб тебе пусто было в оба глаза! — поднимаясь на ноги, ворчал он, а Дарёна тем временем уже во всю прыть неслась по улице. — Стой! — заорал мужичонка и бросился в погоню, но, запнувшись за привязанную к ноге палку, вновь навернулся лицом в пыль. — Стой, супостатка! Апчхи! Куда почесала, ворона бесхвостая! Апчхи! Не уйдёшь, стервятина!

Пока он, чихая и чертыхаясь, поднимался и отвязывал ремни от колена, Дарёна шмыгнула в проулок и скрылась из вида.

— Я тебя всё равно найду! — мужичонка пригрозил костылём в пустоту.

Примчавшись домой, девочка не могла прийти в себя от возмущения. «Это ж надо, леший какой, — думала она о лжекалеке. — Деньги хотел у сироты отобрать! И ведь не совестно ему?!» — но, подсчитав доход, Дарёна успокоилась, оставшись весьма довольна собой.

На следующий день новоявленная нищенка, опасаясь вновь встретиться с лжекалекой, направилась к другому храму, благо, их в Москве было предостаточно. На этот раз она решила просить милостыню у церкви Николая Чудотворца, что находилась неподалёку на Драчёвке[5].* Святой считался покровителем всех бедных, убогих, а также детей и страждущих, а потому Дарёна искренне надеялась на его помощь.