Книга Сталь и пепел, страница 7 – Дмитрий Ворон

Это были руки Лирэна. Какого-то парня, которого все здесь презирали. Почему он здесь? Что он сделал? Кто он?

И тогда, в тишине, за стенами барака, откуда-то издалека, с ветром, донесся звук. Одинокий, тоскливый вой волка.

И этот вой отозвался во мне чем-то глубинным, диким и одиноким. Не памятью. Инстинктом.

Я сжал кулаки. Костяшки побелели.

— Ладно, — прошептал я в темноту, себе, этому телу, всему этому ебаному миру. — Ладно. Игра началась. Посмотрим, кто кого.

И впервые за этот бесконечный день я позволил себе улыбнуться. Беззвучно. Без радости. Как волк, попавший в капкан, но уже видящий, как перегрызть цепь.

Это было начало. Грязное, унизительное, болезненное. Но начало. А я, Алексей Волков, всегда умел начинать с нуля. Даже если этот ноль был погружен по уши в дерьмо.

Тишина.

Она навалилась после того, как захлопнулась дверь и ушли последние смешки. Горн со своими дружками отправились допивать недопитую барматуху. Я остался один в пустом бараке, если не считать полудохлого паука в углу у потолка. Снаружи доносились приглушенные голоса, ржание коней, привычные звуки лагеря, живущего своей жизнью. А здесь, в этой вонючей коробке, был только я, боль и это чужое, предательское тело.

Боль была… системной. Не просто синяки и ссадины. Казалось, болит каждая клетка, каждый нерв. Горн и его подручные не били до переломов — зачем портить рабочую скотину? Они просто хорошо постарались, чтобы каждое движение, каждый вдох отзывался тупой, унизительной болью. Я сидел на своих нарах в самом углу, спиной к стене, как и положено в ситуации повышенной угрозы, чтобы видеть вход. Но сейчас угрозой было само существование.

Я попытался провести инвентаризацию. Психическую. Стандартный протокол после тяжелого контакта.

Мысли были вязкими, как деготь.

Состояние.Физическое — плохое. Слабость, истощение, множественные поверхностные травмы. Возможны трещины в ребрах. Нужна пища, вода, отдых.

Психическое — … Тут все сложнее. Дезориентация. Потеря идентичности. Симптомы, похожие на глубокую диссоциацию. Возможно, посттравматический шок вкупе с…

Я оборвал мысленный доклад. Это был бред. Я не мог докладывать сам себе в таком тоне. Не здесь. Не сейчас.

Вместо этого я просто сидел и дышал. Длинные, медленные вдохи через нос, выдохи через рот. Техника «коробочка»: четыре секунды вдох, четыре — задержка, четыре — выдох, четыре — пауза. Это должно было успокоить нервную систему, снизить пульс, отрегулировать давление. Обучали еще на курсах выживания. Потом это стало такой же привычкой, как чистить ствол.

Но сегодня дыхание не работало. Оно натыкалось на комок в горле. На тряску в руках. На дикое, первобытное желание встать, выломать дверь и пойти переломать кости каждому, кто косо на меня посмотрел. Ярость. Чистая, нерациональная ярость, которую я не чувствовал годами. Последний раз, наверное, еще в Чечне, когда нашли изувеченных разведчиков.

Я вдавил кулаки в гнилую солому под собой. Ногти впились в ладони. Физическая боль, своя, осознанная — лучший якорь в шторме эмоций.

— Держись, Волков, — прошептал я сквозь зубы. Голос был хриплым, сорванным. Не моим. — Держись. Оцени. Адаптируйся. Всё по плану.

Какого черта по плану? Какому плану? Плана не было. Был хаос. Хаос из боли, запахов, звуков и этого невыносимого ощущения, что кожа — чужая.