Книга Кровь Десяти, страница 122 – Рия Райд

«Я ненавижу их всех. Деванширских, Адлербергов, Эйлер, Диспенсеров. Они используют нас с Лукасом, пока им выгодно, но, как только мы перестанем быть полезны, продадут за три гроша. Ни в Конгрессе, ни где-либо еще не осталось никого, кто бы вступился за нас. У Нозерфилдов нет друзей».

«С Эйлер творится что-то странное. Идиоты, они поняли это только сейчас. По мне, с ней с самого начала все было не так. Лукас, само собой, ее защищает. Ты знаешь его – если и не Конгресс, то однажды нас точно погубит его наивная глупость».

«Мне страшно. Мне чертовски, опустошающе страшно, сколько бы я ни убеждала Лукаса в обратном. Каждый день я говорю себе, что это – единственный способ спасти его и выжить, что у нас нет других вариантов. Но все чаще думаю о том, что у нас их не осталось совсем».

Корнелия не могла остановиться. Она писала, писала, писала, изливая все мысли, что мучили ее последние несколько дней, потеряв счет времени и набирая одно сообщение за другим. Она отправила с десяток писем и только тогда, наконец, почувствовала слабое облегчение. Когда она закончила, резиденцию Понтешен давно накрыли сумерки.

Корнелия подошла к окну и увидела, как за горизонтом постепенно меркнет последняя алеющая полоска света. Она совсем забыла об ужине, но снова собираться за столом и пересекаться с кем-либо – в особенности с Питером – у нее не было никакого желания. Наверное, стоило незаметно спуститься вниз, найти кого-то из прислуги и попросить принести еду сюда, подумала она, когда дверь в комнату шумно распахнулась и на пороге показалась высокая темная фигура.

В первый момент Корнелия подумала, что это Лукас, но брат никогда не врывался к ней без стука, а значит, вариант оставался только один.

— Мисс Нозерфилд, – в приглушенном голосе Питера Адлерберга Корнелия не смогла разобрать ни одной интонации.

Он прошел внутрь и остановился посреди помещения. В тусклом свете одной-единственной лампы линии его лица казались еще более грубыми и острыми, словно их высекли из камня. Широкие тени, гуляющие по стенам, тянулись к нему со всех углов, извивались и сползали на пол, как ручные змеи. Корнелия всегда удивлялась, как с почти двухметровым ростом Питеру удается быть таким изящным и элегантным – даже сейчас, когда ему абсолютно точно было плевать, как он выглядит с двухдневной щетиной, красными из-за недосыпа глазами и в мятой после ночного загула рубашке.

Она подумала, что надо бы выставить его вон, но вместо этого почему-то молча стояла и смотрела на то, как Питер без стука заходит в ее спальню, бесцеремонно оглядывает помещение и ее саму; на то, как тени тянутся к его лицу, на ровную, безупречную линию шеи, перетекающую в угловатый подбородок, на черные гладкие пряди, падающие на лоб. Она не знала, почему не может пошевелиться, когда глаза Питера наконец поднялись, остановились на ее глазах, и ее сердце заколотилось быстрее, будто в грудную клетку посадили колибри.

Они молчали около минуты. До тех пор, пока Питер не прочистил горло и не повторил.

— Мисс Нозерфилд, – он странно, будто бы нервно улыбнулся. – Какая встреча.

И Корнелия даже не нашлась что ответить, кроме как очевидное.

— Мы в моей спальне.

— Правда? – искренне удивился он. – Пути судьбы неисповедимы…

— Что ты здесь делаешь?