Книга Эларис: День, когда всё изменилось, страница 28 – Алёна Орион

— Любопытство всегда побеждает здравый смысл, разве вы еще не поняли? — Флейм придвинула к себе один из свитков. — К тому же, древние свитки — это единственный способ узнать, в какой момент наши учебники начали нам врать.

Она развернула пергамент, и её пальцы нетерпеливо пробежались по каллиграфическим строкам, где автор с апломбом рассуждал о необходимости подавления воли стихии через «серебряную печать».

— О, боги. Вы это читали? — процитировала она шепотом, который в тишине архива прозвучал как раскат грома. — «Стихия должна быть скована холодом разума, дабы не поглотить искру владельца». Какая чушь! Если вы сковываете огонь холодом, вы получаете не магию, а замерзший уголь.

— В Первую эпоху верили, что контроль — это безопасность, — мягко заметил Эларион, но в его глазах снова проскользнула живая искра интереса.

— Контроль — это клетка! — Флейм забылась и прибавила громкости, активно жестикулируя. — Огонь — это диалог. Если ты не доверяешь пламени, почему оно должно доверять тебе? Этот автор, судя по тексту, боялся собственной тени, не то что искры.

— Кхм! — из-за шкафа с генеалогическими древами вынырнул господин Мосс.

Это был халфлинг настолько преклонных лет, что он сам казался частью архивного фонда. Его жилетка была густо припорошена табаком и вековой пылью, а в руках он сжимал старую метелку из перьев, словно ритуальное оружие.

— Молодая леди, — проскрипел он, глядя на Флейм поверх очков. — Здесь библиотека, а не площадь в базарный день. Прошу соблюдать тишину! Книги не любят резких звуков, они... расстраиваются.

— Простите, мастер Мосс, — Флейм постаралась изобразить раскаяние, хотя её пальцы уже нетерпеливо барабанили по столешнице. — Просто этот трактат оскорбляет мои профессиональные чувства.

— Ваши чувства могут выражаться шепотом, — отрезал старик. — И не смейте так хлопать по столу. Дерево живое… ему больно.

Он одарил Элариона долгим взглядом, в котором явно читался вопрос: «Зачем вы привели сюда это стихийное бедствие?», и скрылся в тенях.

Флейм дождалась, пока шаги Мосса стихнут в лабиринте стеллажей, и склонилась к Элариону через стол, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— Он прав в одном: тишина здесь почти осязаемая. И этот автор... — она снова ткнула пальцем в пожелтевший пергамент, — он хочет превратить магию в музейный экспонат. Безопасный, неподвижный и совершенно бесполезный. В Академии профессора называют это «высшим контролем». Но для меня это звучит как попытка запретить сердцу биться. Скажите честно: вы тоже считаете, что искру нужно держать в клетке?

Эларион не ответил сразу. Его пальцы, лежащие на столе, едва заметно сжались, сминая край чистого листа бумаги. Сухой звук рвущихся волокон прозвучал коротко и отчетливо. Он не смотрел на свиток — его взгляд был направлен прямо на Флейм, лишенный обычной вежливой отстраненности.

— Мой народ верит, что стихия — это музыка, Флейм. А музыка невозможна без ритма. «Печати» — это не прутья клетки. Это берега, которые не дают реке превратиться в болото.

— Берега? — Флейм непроизвольно прибавила громкости и начала активно жестикулировать, едва не задев рукавом его чашку. — Нет. Это плотины. И однажды вода их просто снесет.

— Кхм-кхм!!! — Мастер Мосс вырос за их спинами так внезапно, будто соткался из теней между шкафами. Метелка из перьев в его руках мелко дрожала. — Всё! Манускрипты начали сворачиваться от вашего жара! Вы не читаете, вы... вы кипите!