Книга Кружево Парижа, страница 107 – Джорджиа Кауфман

Я помнила, что мне предлагалось нечто большее, но знала, что для такого ответа нужно улучить подходящий момент, а так, в общем, не стоило.

— Вовсе нет, – заметила я, тщательно подбирая слова, – я испугалась.

— Разве мне пришла в голову плохая мысль? – спросил он, оглядывая меня проницательным взглядом.

— Нет-нет, – ответила я. – С вашей стороны это было очень великодушно.

— Великодушно? – усмехнулся он, потом тяжело вздохнул.

Он поднял книжку из одной стопочки на полу, полистал, прежде чем положить на место. Он всегда искал спасения в книгах. «Люди не меняются, – подумала я. – Совсем».

— Я вас любила, – сообщила я и подождала, глядя ему в глаза, прежде чем продолжить. – Но как отца, не как мужа.

— Это я заключил из вашего бегства, – торопливо ответил он.

— Тут выбирать не приходится, – добавила я.

Он наклонился и положил подбородок на кулаки.

— Знаете ли вы, как плакал Лорин? Каждый раз, когда я приходил его навестить у Иды Шуртер – каждый божий день, потому что любил его как сына, – а когда уходил, мальчик был вне себя от горя.

Я подняла руку ко рту, подавляя всхлип.

— Как вы могли так поступить с собственным ребенком? – спросил он.

Для него, потерявшего детей, мой поступок был преступлением.

Дверь открылась, и в комнату вбежала девочка. Она что-то шепнула ему на ухо, он ответил, и она ушла.

— Это ваша дочка?

— Нет, внучка, – гордо и демонстративно ответил он.

В его глазах я отказалась от единственного ребенка.

Он предложил мне возможность жить с Лорином, создал вторую семью, как обещал, а я так и осталась одна. У меня не было шансов завоевать его уважение или добрые чувства.

— Зря я прилетела, – я встала. – Пойду, пожалуй.

Он смотрел в пол, избегая моего взгляда.

— Я просто в шоке. Вы хотя бы предупредили. Оставьте адрес гостиницы.

Он бросил мне бумагу и ручку.

— Потом поговорим.

Он позвонил мне на следующий день, в пятницу, пригласил на обед и познакомил с семьей.

— Это Роза, – пояснил он. – Беженка из Тироля, которую я приютил во время войны.

Я подала руку всем, с кем он меня познакомил.

— Это Агнешка, моя польская дочка, – показал он на невысокую темноволосую женщину лет двадцати пяти, – ее муж Самуил и дочка Рахиль, с которой вы познакомились вчера.

Малышка улыбнулась, громко и ясно сказав в присутствии родителей:

— Shabbat shalom^[34].

— А это Армин, сын, он из Румынии.

Долговязый парнишка лет двадцати встал и пожал мне руку.

— И их мать, моя жена, Джудит, из Австрии.

Он положил руку на плечо усталой женщины лет пятидесяти, приветствовавшей меня с очаровательным венским акцентом.

Семья собралась за столом в пятницу вечером на обед. Джудит зажгла свечи, профессор прочитал молитвы, потом благословили и разлили вино. Он достал плетеный хлеб из корзинки.

— Когда я сюда приехал, – сказал он, оглядывая стол, – то встретил много людей, потерявших семьи, много сирот. Я видел боль и страх одиноких детей.

Он помолчал и неторопливо добавил:

— И я собрал новую семью. Семья, как и хлеб, – главное в жизни.

Мне хотелось что-нибудь сказать, как-то защититься, но начинать было не время и не место.

Он благословил хлеб на иврите, потом оторвал семь кусков и посыпал их солью. Я не могла вспомнить, когда в последний раз обедала в семье. Профессор хотел показать мне, что такое семейная жизнь и чего я лишилась: шума, суеты, компании.