Книга Кружево Парижа, страница 110 – Джорджиа Кауфман

После смерти Шарля Граса несколько лет отражала неиссякаемый поток поклонников и отвечала на звонки, что меня нет дома или я нездорова.

Когда я вернулась из Израиля, она стала записывать имена звонивших мужчин и оставляла записки на столике у телефона в прихожей, чтобы я их не пропустила.

И только почти через шесть лет после смерти Шарля, в последний вечер 1963-го, канун Нового года, я решила наконец к нему прислушаться. Он велел мне жить за нас обоих, но я не жила, а просто передвигалась. Мне нужно было приложить усилия. Следующему поклоннику, пригласившему меня на свидание, я поставила условие: составлю ему компанию, если он достанет столик недалеко от сцены на трехдневные гастроли джазового саксофониста из Нью-Йорка Исайи Харриса.

Вскоре намечался карнавал, летний воздух был раскаленным и липким, Рио, переживавший золотой век, сиял и искрился. Босанова привлекала на гастроли в Рио лучших музыкантов мира сыграть с бразильскими мастерами. Исайя Харрис был самым именитым джазовым музыкантом десятилетия. Билетов было не достать. Я сама пыталась купить хоть один и была не готова давать взятки, чтобы забронировать места, какие потребовала от оптимистичного поклонника, и даже не сомневалась в том, что идти на свидание не придется.

Третья жена графа Сабара, которая была гораздо моложе его, недавно сбежала с усатым аргентинским журналистом. Граф был явно не из тех, кто учится на собственных ошибках – три развалившихся брака, а он все равно немалыми затратами добивался очередной руки, – и вот я сидела рядом с ним за столиком в центре зала, прямо перед сценой. Граф, как я и просила, достал лучшие места на все три вечера.

— Сеньора Роза, – сказал он, помогая мне сесть и устраиваясь напротив, – вы очаровательны: такой шик и манера держаться.

— Что вы, граф, благодарю, – мило улыбнулась я.

— Да, теперь я вижу, что такому, как я, в жизни нужна зрелая, утонченная женщина. С красотой и юностью покончено.

Он разглядывал меня в украшениях из черного викторианского янтаря и плотно облегающем, расшитом черными блестками лифе, благопристойно поднимающем грудь с манящей ложбинкой. Ему и невдомек было, что из-за сомнительного комплимента деньги, которые пришлось заплатить за добытый для меня столик, потрачены зря.

Я царственно восседала напротив него, улыбаясь и попивая шампанское.

В кои-то веки я волновалась, не из-за свидания, конечно, я и не надеялась, что из этого что-нибудь получится, а оттого, что увижу, как играет Исайя Харрис. Граф был очарован и польщен моей блестящей светской беседой ни о чем – не зря я оттачивала ее годами. Я слушала музыку разогревающей группы, и вдруг ведущий громко захлопал в ладоши, и на сцену вышел Исайя Харрис, крепкий заводной мужчина, пышущий энергией и двигающийся бесшумно, как кот, готовый к прыжку. Он остановился прямо напротив меня. Оба стройные, подтянутые и одетые с головы до ног в черное, мы были зеркальным отражением друг друга – даже его рубашка была расстегнута, как мой глубокий вырез. Он поднес саксофон к губам и сделал вдох.

Окинув глазами публику, он сосредоточился на мне. Играл он с безудержной энергией, импровизируя свободно и стремительно. Я слушала как завороженная, и он весь концерт не сводил с меня глаз.

На следующий вечер граф должен был сообразить. Он оставил за собой тот же самый столик в центре, Харрис вышел на сцену, поискал меня глазами и кивнул. Он поклонился под аплодисменты и стоял с закрытыми глазами, пока играли ударник и контрабасист. Харрис был в другом настроении, это стало заметно с первых нот. Его, казалось, поглотила музыка, спокойная, мелодичная, на публику он поглядывал незаметно. Только играя соло, он посмотрел на меня, и я заглянула в темно-карие глаза, потом повернулся к пианисту и больше не смотрел на меня до самого поклона, сжимая инструмент в руках.