Книга Кружево Парижа, страница 111 – Джорджиа Кауфман

На третий вечер граф, сославшись на головную боль, вышел из игры, и я была счастлива, что осталась одна. Я попросила официанта передать мистеру Харрису светлого пива вместе с просьбой выпить и побеседовать со мной после концерта.

Исайя Харрис вышел на сцену, кивнул мне и играл с той же энергией, что и в первый вечер, настолько виртуозно, что перехватывало дыхание. Казалось, он играл исключительно для меня. После концерта я сидела, ждала и нервничала.

После смерти Шарля меня не интересовал ни один мужчина, но саксофонист играл с такой страстью, что напомнил мне мужа, а в его умиротворенном состоянии проскальзывала удивительная нежность.

Меня охватило такое мощное чувство – не боль, не радость, а возрождение к жизни. Довольно тосковать и печалиться! Надо жить, так велел Шарль.

Спереди мое платье с вырезом казалось скромным, но сзади спина была открыта до талии, фасон дерзкий и одновременно сдержанный.

Исайя Харрис появился из боковой двери сцены с саксофоном в черном потрепанном футляре. Публика уже расходилась, хотя некоторые еще пили. Если они и заметили музыканта, то не подали вида. Он опустил футляр на соседний со мной стул.

Когда он схватился длинными пальцами за спинку стула, мое внимание привлекли бледно-розовые ногти с кремовыми лунками. Сойдя со сцены, он казался еще выше.

— Сеньора Дюмаре? – обратился он низким мелодичным голосом.

— Добрый вечер, мистер Харрис, – ответила я, надеясь, что мой акцент не слишком заметен.

С английским дело обстояло не так хорошо, но сносно. После отъезда из Парижа я перестала обедать с американскими друзьями Диора, и практики поубавилось – а здесь немногие эмигранты из Америки и Британии стремились поскорее изучить португальский.

— Садитесь, пожалуйста.

Я показала на стул с другой стороны, чтобы, проходя сзади, он увидел мою обнаженную спину. Выдвигая стул, он с любопытством посмотрел на меня.

— Вам понравилась моя музыка?

— Да.

— Извините, но вы не местная?

— Я итальянка.

— Но ваш акцент… Интонация?

— Акцент немецкий.

Он оглядел меня с той же задумчивой, медленной интенсивностью, которую я наблюдала в исполнении музыки.

— У меня была – как это сказать? – непростая жизнь.

Подошел официант.

— Что будете пить, мистер Харрис? Может, кайпиринью? Национальный напиток Бразилии?

Он покачал головой и улыбнулся.

— Благодарю вас, но я не пью.

— Да? – сказала я. – Тогда прошу прощения, а я послала вам пиво.

— Ничего, контрабасист любит холодное пиво. Я возьму сок… как здесь называют плоды страстоцвета?

— Маракуйя, – покраснев, ответила я. – Английское название не совсем правильное. Страсти от него не прибудет, наоборот, захотите спать.

— Надо же, досадно, – ответил он.

Он отдал меню с напитками официанту, сложил руки под столом и, выпрямившись на стуле, как обычно сидят музыканты, посмотрел на меня. Поблагодарив улыбкой официанта, я улыбнулась и мистеру Харрису.

— Миссис Дюмаре, а где же сегодня ваш муж?

Он склонил голову набок, на губах его играла улыбка.

— Мой муж?

С минуту я была сбита с толку, потом рассмеялась.

— Ах да, граф! Мы с ним едва знакомы. Я вдова.

Мне и в голову не пришло, что кто-нибудь подумает, что я как-то связана с графом, но почему тогда мистер Харрис согласился на эту встречу, вот вопрос.

— Извините, – сказал он, и улыбка исчезла с его лица.