Книга Кружево Парижа, страница 117 – Джорджиа Кауфман

— Прежде чем я отвечу, – серьезно заявила она, – хочу знать, почему вы не возвращаетесь в Европу. Раз уезжаете отсюда, разве ваш дом не там?

Я посмотрела на кофейную чашку.

— В Европе меня не ждет ничего, кроме грустных воспоминаний. Я бы хотела вернуться, но при других обстоятельствах, вот только…

Лорину будет девятнадцать, он обо мне ничего не помнит. Так что бесполезно. Я даже без понятия, знает ли он обо мне или о том, что я его мать.

— Иззи предлагает мне будущее, нечто другое, не тени прошлого.

— Ваши доводы разумные, не какое-то сумасшествие.

— Да уж пора. Так что скажешь?

— Ох, Роза, – вздохнула она.

Она назвала меня просто по имени, и я возликовала. Граса редко опускала обращение «сеньора», а по имени звала в самых задушевных беседах.

— Как вы могли подумать, что я не поеду? Если бы он мне не нравился, я бы все равно поехала, чтобы о вас заботиться, а так я поеду с радостью.

И опять на ее лице появилось то упрямое выражение, и я приготовилась к неприятностям.

— Конечно, придется учить английский. А он не будет возражать, если я послушаю его репетиции?

Я схватила ее руки и сжала.

— Он будет играть специально для тебя каждый день.

Я продала все, что было в доме. Граса пыталась меня остановить, но мне хотелось начать сначала. Я вспомнила, как покинула Оберфальц, потом Лорина в Санкт-Галлене с одним чемоданчиком и снова его вытащила и набила потертый чемодан памятными вещами, письмами и фотографиями, с которыми не могла расстаться. Мы упаковали несколько чемоданов с одеждой, книгами и пластинками и послали их морем вперед нас, пока я распродавала мебель и ненужную одежду. Словно сеньора Дюмаре умерла и ее дом освобождали от вещей.

Все это я оставляла позади, а впереди меня ждала новая страна и новая жизнь.

Мы уехали из бразильской зимы и прибыли в Нью-Йорк в последние дни лета. Здесь все было наоборот. Берега и пляжи Нью-Йорка и Нью-Джерси были блеклыми по сравнению с густыми тропическими лесами, обрушивающимися с гранитных скал в синеву южной части Атлантического океана, к которым я уже привыкла.

Выгодная продажа моего дома застройщикам позволила мне купить приличную, немного меньшую квартиру в Гринвич-Виллидж.

Той осенью я не раз задумывалась, не совершила ли глупость с переездом, когда вытягивала шею, чтобы увидеть маленький кусочек неба над узкой улочкой и кирпичным зданием, что составляли мой вид на Манхэттен, и сравнивала его с видом на мерцающее море и огромный синий купол южного неба, которыми я наслаждалась из моей тогда уже снесенной виллы.

Квартира, по крайней мере, была пентхаусом в многоквартирном доме, построенном в 1930-е. Комнаты, хоть и не громадные, были просторны и имели правильные пропорции. В этом переполненном городе все, кроме жилья, можно было купить большого размера, и я заказала самую просторную кровать и поставила ее на толстый темно-синий ковер.

Первые несколько месяцев мы с Грасой ходили по улицам в поисках красивой мебели и возвращались домой с пустыми руками. Когда покупки нас утомляли, мы изучали музеи и галереи.

По вечерам, если Иззи был в городе, я или слушала, как он выступает в Виллидж, или мы оставались дома. Он сохранил квартиру в Гарлеме, но ночевал в основном у меня. Я не знала до сих пор, что можно быть такой откровенной, чувственной. Не смотри на меня так, ma chère, думаешь, я не заметила, сколько времени вы с мужем проводите за «занятиями». Мы обе знаем, что в самом начале возникает ненасытный голод. А я голодала годами. Я почти шесть лет была в трауре. Теперь, в тридцать шесть лет, мой аппетит к жизни снова вернулся.