Книга Поющие золотые птицы. Рассказы о хасидах, страница 111 – Дан Берг

— Нисколько, мой мальчик. Я ясно вижу твой путь.

— Как мне следовать этим путем, раби?

— Взгляни на самое большое, самое мощное, самое заметное дерево. Как оно стало таким? Когда-то оно было маленьким жалким семечком. Оно лежало в земле, и люди попирали его ногами. Дерево было “ничем”. Так и тебе, Дов, чтобы исполнить уготованное Небом предназначение, придется испытать, что значит быть “ничем”.

— Раби, я должен отправиться в добровольное изгнание, ходить в рубище по городам и весям, творить добро людям, стать скрытым цадиком?

— И я прошел этот путь, мой мальчик. Учись терпению. Не вожделей значительности, если положение твое ниже твоих достоинств и бойся ничтожности в положении, что выше их.

* * *

Уж не первый год скитается Дов. Помогает простым людям. Собирает пожертвования на богоугодные дела. Убеждает богачей не скупиться на помощь, а бедняков не стыдиться принимать ее. Вселяет надежду в души страждущих. Утешает немощных и больных. Забывшим стыд сыновьям напоминает о бедствующих матери и отце. Невежественных отцов вразумляет, чтоб отдавали сыновей учить Тору. Да разве есть предел добрым делам? Нет, как нет недостатка в грехе и зле. Увы, куда ни кинь – везде уместно приложить добродетель.

Многие, очень многие знают странствующего праведника. Его ждут, на него надеются, о нем говорят. В мире, где столько бед, у доброй молвы вырастают крылья. Все верят, что праведник творит чудеса. Отдав свое сердце людям, все реже гостит Дов в собственном доме. Жене тяжело. Бедность – ее удел. Ропщет ли она? Никто не знает. Община помогает женщине и двум ребятишкам.

Завертела, далеко увела дорога скрытого цадика, и чем дальше уходит он от родных стен, тем громче зовут и нетерпеливее ждут его люди. И год, и два, и три он в пути. “Слава приобретенная – лишь залог еще большей славы будущей. Хотя, прочь эти мысли! Ведь известно, что истинная добродетель не озирается на славу”, – думает неутомимый путник. “Не забыл ли обремененный великой миссией муж облик жены своей?” – думает, утирая слезы, его супруга.

Дошли до Дова слухи, что оставленное им местечко сказочным образом преобразилось. Проложена дорога, рубят лес, дымят высокие трубы, шумит ярмарка, кипит торговля. Не местечко, а город. В памяти всплыли кое-какие слова цадика. “Вот уж семь лет, как я, поступая по слову великого раби, всем сердцем стремлюсь исполнить предназначенное мне Небом. Не пришло ли время для новой беседы с мудрецом? – размышлял Дов.

* * *

Вечер. В доме раби не светится ни одно окно. “Странно, что раби не сидит над книгой в этот час”, подумал Дов. Долго стучал он в дверь, наконец, выглянул седой человек со свечой в руках.

— Кого тебе надобно, странник? – спросил человек.

— Я пришел к раби.

— А кто ты такой будешь? – вновь спросил человек и осветил свечой лицо путника.

— Я ученик его, – сказал Дов и увидел, как задрожала рука старика, и отражение огонька свечи забилось в двух крупных слезах на его щеках.

— Нет более с нами раби, покинул нас великий цадик, мир праху его.

— Аминь, – неосознанно сорвалось с языка Дова, и тут он вполне проникся страшным смыслом свершившегося. Похолодело нутро, прошиб холодный пот, сердце замерло от ужаса.

— Как зовут тебя, добрый человек?

— Дов.

— Проходи в дом. Незадолго до смерти раби приготовил для тебя конверт.