Книга Поющие золотые птицы. Рассказы о хасидах, страница 68 – Дан Берг

— Странно ты выражаешься, Яков. Похоже, мужчине не дано внять мукам материнского сердца, – сказала Голда.

— Прости, женушка, я, кажется, увлекся, – виновато ответил раби Яков, пряча улыбку в усах.

— Не отвлекайся, раби! Рассказывай! – загомонили хасиды.

— Ну, слушайте дальше, друзья.

* * *

Быстро несутся кони. Летит коляска, уносит Хану и Ханоха все дальше и дальше. Миновала опасность отцовской погони. Страх сменился нетерпением. Молодые сердца бьются в унисон. Любовь переполняет обоих. Мчатся влюбленные навстречу чуду, что случается в жизни лишь только раз. Уверены оба: верный слову раввин приведет их к вратам рая.

Подъезжают к станции. Время подкрепиться, отдохнуть, сменить лошадей. А там – снова в путь. Сидят за столом, смотрят друг на друга влюбленными глазами, говорят без умолку. О чем беседуют завтрашние молодожены? Мечтают, должно быть. А вокруг – еще столы. Едят и пьют люди. Кому завтрак несут, кому ужин. В дороге все смешалось.

Гости входят и выходят. Вот зашел рыжебородый еврей, черная ермолка на голове. Огляделся по сторонам, присмотрел себе место неподалеку от наших голубков и уселся за стол в компанию себе подобных. Вступил в общий разговор. Что обсуждают незнакомые евреи, встречаясь в пути? Жалуются на беды и гонения. Хвастаются друг перед другом, кому солонее приходится.

Голос новичка громче других голосов, и можно разобрать слова в общем шуме. Ханох поневоле прислушался. Рыжебородый в черной ермолке рассказывает, как в соседней волости городской голова задумал выселить евреев, и отцы города были с ним заодно. И ясно стало сынам Израиля, что беды не миновать, и пришло время кончать дела, повыгоднее продавать имущество и бежать без оглядки из проклятого города. Но случилось непредвиденное: самый рьяный и неподкупный городской патриот подал свой голос против изгнания. А без единогласия в таком деле – нет и указа. Так устроены справедливые законы Империи. И замысел злодеев не осуществился, и евреи одурачены, и самые расторопные едут назад.

“Вот, значит, как дело-то повернулось, – думает Ханох, и лицо его бледнеет, – прежний путь наверх вернее нынешнего. Нельзя спешить. Я должен позаботиться о том, чтобы мой грош превратился в золотой, а уж золотой позаботится о себе сам. Тогда и жениться можно. А сейчас надо возвращаться”.

— Надо возвращаться, милая Хана! – горячо говорит Ханох.

— А как же… А как же все-все-все, что мы задумали? – шепчет Хана, губы дрожат, глаза полны слез.

— О, любимая, дай только на ноги встать. И мы поженимся, и не будет в мире никого счастливее нас! А про побег наш ни одна живая душа не узнает.

И горят новой надеждой глаза Ханоха, и беззвучно плачет Хана.

— Я думаю, Ханох прав, предпочитая конвенциональную свадьбу, – вновь желая блеснуть, сказал образованный Шломо.

— Какая неспокойная публика у меня сегодня, – недовольно заметил раби Яков, – прошу не перебивать, я продолжаю.

* * *

Глубокая ночь. В доме богача никто не спит. Свечи горят повсюду. Хозяин расхаживает взад и вперед по большой зале. Нет в сердце его ни растерянности, ни страха за судьбу беглянки дочери. Он уверен в себе, он полководец, ждущий донесений с поля брани. Стук в дверь.

— О, это, верно, мой долгожданный слуга, открой ему, – командует хозяин своей неуемно плачущей супруге.