Книга Любовь в холодном климате, страница 72 – Нэнси Митфорд

— Я не бросаюсь, – стояла на своем Полли. – Это единственный брак, в который я когда-либо смогу вступить, и, если он будет невозможен, мне придется жить и умереть старой девой.

— О нет, не придется, – уверяла ее тетя Сэди, – ты и понятия не имеешь, как долго длится жизнь и сколько перемен она приносит. Молодые люди, похоже, воображают, будто она кончается в один миг, что они сделают в жизни одно, другое, а потом сразу умрут. Но могу тебя заверить: все совершенно не так. Наверное, бесполезно говорить это тебе, Полли, потому что я вижу, ты уже приняла решение, но, коль скоро до конца дней ты будешь замужней женщиной, почему бы не извлечь максимум из положения девушки? Ведь девушкой ты уже потом никогда не будешь. Тебе только двадцать лет. Зачем так спешить меняться?

— Ненавижу быть девушкой и ненавидела это с тех пор, как выросла, – заявила Полли. – И, кроме того, неужели вы действительно думаете, что целой жизни для абсолютного счастья слишком много? Я так не считаю.

Тетя Сэди глубоко вздохнула:

— Интересно, почему все девушки полагают, что замужество – это состояние абсолютного счастья? Неужели это просто умный способ матушки-природы поскорее заманить их в ловушку?

— Дорогая леди Алконли, не будьте такой циничной.

— Да, да, ты совершенно права, я не должна быть такой. Ты выбрала свое будущее, и я уверена, ничьи слова тебя не остановят. Но должна сказать, что, по моему мнению, ты совершаешь ужасную ошибку. Ладно, я больше не пророню об этом ни слова. Я закажу машину к поезду в девять тридцать, и скажи, обратно ты поедешь поездом в четыре сорок пять или шесть десять?

— Четыре сорок пять, пожалуйста. Я попросила Малыша встретить меня в «Ритце» в час – вчера послала ему открытку.

Каким-то чудом означенная открытка пролежала почти целый день на столе в холле, так что ни Джесси, ни Виктория ее не заметили. Начался сезон охоты, и, хотя детей допускали к ней всего три раза в две недели, тяжелое физическое истощение, которое она вызывала, очень помогало сдерживать их авантюрные порывы. Что же касается дяди Мэттью, который выезжал охотиться четыре дня в неделю, то он почти не открывал глаз после вечернего чая, а клевал носом, стоя в своем кабинете, пока граммофон ревел его любимые мелодии. Каждые несколько минут он подскакивал и бросался снимать иглу и менять пластинку.

В тот вечер перед обедом позвонил Малыш. Мы все собрались в кабинете, слушая на граммофоне «Лакме» – новые пластинки, которые только что прибыли из магазина «Армия и флот». Мой дядя скрипнул зубами, когда в звон храмовых колоколов вмешался более пронзительный трезвон, и злобно заскрежетал ими, когда услышал в трубке голос Малыша, который спрашивал Полли. Однако он передал ей трубку и пододвинул стул со старомодной учтивостью, которую проявлял по отношению к тем, кто ему нравился. Дядя Мэттью никогда не относился к Полли как к юному созданию, и я уверена, что он благоговел перед нею.

Полли сказала: «Да? О? Очень хорошо. До свидания», – и положила трубку. Даже это серьезное испытание никак не поколебало ее безмятежности. Она поведала нам, что Малыш изменил место встречи, сказав, что, по его мнению, нет смысла ехать в Лондон, и предложил встретиться в более удобном месте – в отеле «Майтер» в Оксфорде.