Книга Звезды над обрывом, страница 81 – Анастасия Дробина

— Да… мой… Как это вышло, как получиться могло – до сих пор не пойму! – вдруг страстно, с отчаянной горечью вырвалось у Калинки, и слёзы, прорвавшись, наконец, побежали по её щекам. – Серёжа, он же… Он такой парень хороший был! Тоже училище окончил, работал! Ты бы его гитару слышала, его голос! Мы с ним всегда дуэтом в ресторане пели… Я, когда узнала, поверить не могла! Кто угодно, думала, любой другой – не Серёжа только! Да, характер, конечно, у него не медовый был, но чтобы человека… тоже цыгана… ножом!!!

Поражённая Нина только качала головой. Когда же Калинка, устав, наконец, крепиться, уронила лицо в ладони и чуть слышно расплакалась, Нина встала, подошла и обняла её. Поглаживая трясущиеся, худенькие плечи Калинки, мягко спросила:

— Кажется, там всё миром решилось? До милиции не дошло? Не посадили парня?

— Вот ещё, какая милиция… Мы цыгане! Сами справились. Договорились… Старики всё уладили, – всхлипывая, объясняла Калинка. – Не пошли род на род драться – и то слава богу. У того цыгана убитого жена, дети остались… Наши той семье большие деньги заплатили. А Серёжу с той поры никто из цыган не видал. Ушёл, говорили. Совсем из Питера уехал. Даже мама не знала, куда. Два года уже прошло – а я про него так ничего и не слыхала. Одно знаю: не мог он нарочно человека убить, не хотел! Отец после того слёг, бедный. С сердцем худо делалось, доктор даже сказал – всё, попа надо… Но, слава богу, отлежался. Мать выходила.

Нина только вздохнула. Калинка шёпотом продолжала:

— И я тогда подумала: ну куда же ещё я-то к отцу на голову свалюсь? Приду – что скажу? Что муж выгнал? Доконало бы это отца совсем! Столько позора ему на голову: сначала Серёжа, потом – я … Нет, ему, понятное дело, про меня рассказали давным-давно, гвоздя в мешке не спрячешь… Но одно дело – когда болтают, а другое дело – вот она, дочка, на пороге с детьми стоит! Была – таборная, стала – невесть какая! Не смогла я, понимаешь? Не хватало мне, ко всем несчастьям, ещё отцовскую погибель на душу принять… Подумала – может, сама устроюсь как-нибудь? – Калинка зябко передёрнула плечами, словно в открытое окно повеяло холодом.

— Конечно! – подхватила Нина. – У тебя ведь семилетка за спиной! Ты на хорошую службу устроиться могла бы! Я десять лет машинисткой и стенографисткой по конторам проработала, пока в театр не пришла!

— Я же так и хотела поначалу, – тяжело вздохнула Калинка. – Учётчицей при молочном хозяйстве в Серпухове работала – так уехать пришлось! Директор, гаджо, сукин сын… Приставать вздумал! Я ему чуть не отгрызла всё на свете – так он давай мне милицией грозить! Скажу, кричал, что ты со склада продукты выносишь, ты цыганка, кто тебе поверит? Ну, я и расчёта ждать не стала: детей в охапку да бегом из города!

Нина понимающе кивнула. «Конечно… С такой красотой, с такими глазами – и к гаджам на работу! Ей же, верно, прохода не давали… А цыган рядом нет, вступиться некому. Бедная…»

Калинка, не глядя на неё, ожесточённо продолжала:

— Уехала в Тулу, там на швейную фабрику пошла, встала на очистку. Тоже, двух недель не прошло – мастер глаз положил! Ходил-ходил кругами, я всё отшучивалась… А потом раз! – нитки пропадать начали! Инструмент мой поломался! А мастер, сучонок этакий, поёт мне: «Пойдёшь со мной – всё опять на своём месте окажется, а не пойдёшь – начальству скажу, что цыганка матерьял ворует и на рынке продаёт!» И тоже мне пришлось в одночасье из города сбежать! А ведь зима уже на носу была! Вижу – дела плохи, поехала во Псков: там у меня дальняя-дальняя тётка жила, седьмая вода на киселе. Ну, поначалу всё хорошо было! Там наши цыгане артелью работали, сидели бабы на расфасовке, овощи перебирали да чистили… Не поверишь, я целую зиму как в раю прожила! – Калинка протяжно, счастливо вздохнула, помолчала, вспоминая. – Идёшь на работу, норму выполняешь… Никакой тебе беготни с картами по чужим домам! Не кричит на тебя никто, не ругает, прочь не гонит, милицией не грозит… Коленька у меня в школу пошёл! Я ему и ботинки, и одёжку, и пальтишко даже купила! А весной, чтоб им пусто было, раз! – и сваты приходят! От одного цыгана тамошнего! Жениться на мне, дурак, захотел!