Онлайн книга «Мы были юны, мы любили»
|
— Оживели, черти копченые… Вон как по дворам гоняют! Чуть пригреет – им уже и не сидится, вот ведь кровь бродяжья… Завтра ни одного цыгана в округе не останется! На этот раз обыватели ошибались: один цыган собирался остаться и посему с утра сидел на поленнице в своем дворе злой как черт. Всю зиму Илья готовился к тому, что им с женой придется куковать в Смоленске до Настиных родов, всю зиму втихомолку надеялся, что Настя родит пораньше и они уедут вместе с остальными, единственный радовался тому, что весна задерживается, но… Вот уже табор собирает телеги, чистит лошадей и вяжет узлы, а он сидит, как ворона, на этих сырых бревнах и ждет невесть чего. И что Настьке не рожается? Пузо уже такое, что в дверь насилу проходит. Настя еле носит его, три шага сделает – садится отдыхать и дышит, будто бревна ворочала, а все никак… Как назло, проклятая, делает! Завтра все уедут, а он что будет здесь делать? По Конной в одиночку скакать? На Настькин живот смотреть да часы считать? А вдруг она вовсе раньше лета не управится? Тогда что?! Догоняй потом табор, ищи его бог весть где… Вот послал бог наказание! На двор, тяжело ступая, едва видная под ворохом разноцветных тряпок, вышла Настя. Илья, прикрыв ладонью глаза от бьющего в них солнца, с неприязнью смотрел на то, как жена с облегчением бросает вещи на траву и, с трудом наклоняясь, поднимает их одну за другой и развешивает на веревке. Закончив, Настя отошла к корыту, стоящему на табуретке у крыльца, и принялась тереть в воде замоченное белье, то и дело переводя дух и вытирая пот со лба. — Настька! Заняться тебе нечем больше? Чего мучаешься? Приспичило… — А кто делать-то будет, Илья? – хрипло спросила Настя. – Набралось ведь вон сколько… — Ну и что? Вся весна впереди! Другие уезжают завтра, вот бабы и рвутся на части, а тебе чего? Сиди, плюй по сторонам! Илья не хотел обижать жену, да и злиться на нее было не за что, но в его голосе против воли прозвучал упрек, и Настя, бросив белье, медленно пошла к мужу через двор. Илья ждал ее, глядя в землю; понимал, что лучше всего ему сейчас уйти, чтоб не вышло греха, но почему-то продолжал сидеть. И, когда тень Насти упала на его сапоги, он не поднял головы. — Илья, не изводись ты так, прошу тебя… Это же со дня на день случится! Может, уже завтра. Или сегодня даже! Я честное слово тебе даю… — Знаешь, молчи лучше! – не стерпев, взорвался он. – Завтра, сегодня! Дай бог хоть к Пасхе в телегу тебя запихать да с места тронуться! — Илья, да до Пасхи еще месяц почти… — То-то и оно! Слушай, врала ты мне, что ли? Ну, скажи – врала? До последнего тянуть собралась, чертова кукла? — Илья… — Двадцать второй год Илья! – он вскочил и пошел к воротам. От калитки обернулся, крикнул: – Вот клянусь, не родишь через неделю – без тебя уеду! Калитка яростно хлопнула, и Настя осталась во дворе одна. Она неловко, тяжело опустилась на поленницу, вздохнула, зажмурилась, сердито смахнула выбежавшую на щеку слезу. Посидела еще немного, горько улыбаясь и прислушиваясь к нестройному гомону женских и детских голосов за соседним забором, затем встала и, на ходу потирая поясницу, побрела к корыту у крыльца. Со двора Илья вышел без всякой цели и, лишь миновав несколько переулков, обнаружил, что ноги сами собой привычно несут его к Конному рынку. Он замедлил шаг, но идти, кроме Конной, ему было все равно некуда, а возвращаться домой, после того что наговорил Насте, – стыдно. Илья невесело усмехнулся, подумав, что с таким собачьим настроением лучше всего собирать долги. Но в этом городе ему никто не был должен, даже Ермолай вернул последние пять рублей за рыжую кобылу (выторговал-таки клоп приставучий, всю зиму кровь пил), и стучащая в висках злость пропадала зря. |