Книга Мы были юны, мы любили, страница 97 – Анастасия Дробина

— Простите, Федор Пантелеич. Мне дале петь пора.

— Обождите, несравненная… – пробасил Сыромятников, продолжая удерживать ее. – Окажите милость, присядьте!

— Не положено, сами знаете, – отрезала Данка.

— Да как же ж не положено, коли я плачу?! Эй, Яков Васильич! – гаркнул на весь ресторан Сыромятников. – Скольки возьмешь за то, чтобы Дарью Степанну со мной усадить? Не бойся, не обижу!

Яков Васильев, подойдя, нахмурил брови и притворно задумался. Посетители ресторана, хорошо знавшие старого хоревода, положили вилки и с улыбками начали следить за купцом и цыганом. Данка стояла опустив ресницы, на щеках ее ярко горели алые пятна, и со стороны казалось, будто она едва сдерживает негодование. На самом деле она просто силилась не смотреть на Навроцкого.

Яков Васильев рассчитал верно: уже через полминуты его демонстративных размышлений Сыромятникову надоело ждать. Он полез за бумажником и, петухом оглядевшись по сторонам, хлопнул по столу сотенной.

— Хватит, Яков Васильич, али добавить?!

Ресторан загудел уважительными и изумленными голосами. Цыгане вытягивали шеи, стараясь разглядеть «радужную», и весело подмигивали Кузьме:

— Что, мальчик, женился на сундуке с золотом? Молодец!

Кузьма не отвечал, и Митро, стоящий рядом, уже не в первый раз за вечер обеспокоенно взглянул на него. Яков Васильев посмотрел на сотенную, на Данку, еще раз на сотенную – и улыбнулся.

— Ну, что с тобой делать, Федор Пантелеич… Забирай!

— Я, конечно, прошу прощения… – вдруг послышался рядом спокойный голос с сильным польским акцентом, и у Данки снова задрожали колени. Глубоко вздохнув, она подняла глаза. Навроцкий стоял рядом, не выпуская из пальцев полупустого бокала с шампанским, и смотрел на Якова Васильева. Данка видела прыгающих в глазах молодого поляка уже знакомых ей чертенят. «Господи… – взмолилась она про себя, чувствуя, как по спине забегали горячие мурашки. – Что ж он, чертов сын, вздумал?!»

— Я прошу прощения, – повторил Навроцкий. – Но мне бы хотелось, чтобы пани осчастливила своим обществом меня.

В ресторане стало тихо. Теперь уже на стоящих перед хором мужчин и солистку глазели все без исключения, даже многое перевидавшие половые с подносами и салфетками в руках. Яков Васильев не сумел скрыть удивления и с минуту не знал, что ответить. Сыромятников молчал, словно громом пораженный, и не сводил с неожиданного соперника ошалелого взгляда. А когда Навроцкий спокойно и небрежно положил на стол рядом с сыромятниковской сотенной три таких же и вопросительно посмотрел на хоревода, некоторые посетители ресторана повставали со своих мест. Цыгане нестройно зашумели. Навроцкий обвел всех глазами, улыбнулся и протянул Данке руку.

— Проше пани!

— Ан нет, шалишь, брат!!! – очнулся Сыромятников, всем телом поворачиваясь к Навроцкому и угрожающе качнувшись вперед. Его спутники, переглянувшись, на всякий случай встали, но купец не обратил на них никакого внимания. Не сводя с улыбающегося Навроцкого бешеных, наливающихся кровью глаз, он полез за пазуху – и стол закачался от брошенной на него пачки червонцев:

— Прочь с дороги, ляшская морда! Моя цыганка будет!

— Пфуй, пся крев^[42]… – чуть заметно поморщился Навроцкий. И двумя пальцами извлек из-за отворота фрака сложенный билет в одну тысячу. Данка ахнула на весь зал, поднеся руку к губам. Цыганки повскакали с мест. Яков Васильев бросил короткий взгляд на хор – и к нему тут же подошли Митро и двое из Конаковых. Тот же самый маневр проделал наблюдавший за происходящим возле своей стойки хозяин ресторана – и несколько половых покрепче незаметно приблизились к столику.