Книга Дети Йеманжи, страница 88 – Анастасия Дробина, Дэн Бенимана

Из-под закрытой двери комнаты пробивалась полоска света. Подойдя, Эва робко постучала. Ответа не последовало. Умирая от страха, она нажала на ручку двери – и та подалась. Уверенная, что сейчас раздастся такой же бешеный рык, какой выгнал сегодня Ошун из комнаты Шанго, Эва осторожно вошла внутрь.

Она сразу же поняла, что Йанса не ошиблась: на бабушкином столе, рядом с керамической статуэткой Йеманжи, стояла пустая бутылка из-под кашасы. Огун сидел, отодвинувшись от жёлтого круга лампы, и его огромная фигура в тени казалась бесформенной. Белки глаз тускло блеснули из полумрака.

— Что случилось, Эвинья? – негромко спросил он. – Я нужен?

— Нет. Всё в порядке. – Эва прикрыла за собой дверь. – Уже поздно. Почему ты не ложишься?

— Надо бы, – согласился Огун, не меняя позы. Эва, подойдя, села за стол рядом с ним. Её обдало могучей волной перегара и табака. Огун не глядя накрыл ладонью её пальцы, но продолжал смотреть в сторону. Эва видела: брат о чём-то напряжённо думает.

— Где Эшу? – вдруг спросил он.

— На веранде… Кажется, ещё не спит. Позвать его?

Огун покачал головой. Поднял бутылку кашасы, с сожалением посмотрел на мутный осадок на её дне – и отправил «покойника» под стол. К облегчению Эвы, новой бутылки на столе не появилось.

— Неплохо бы Эшу об этом спросить… Очень бы неплохо, – вполголоса, словно говоря сам с собой, произнёс Огун.

— О чём? – не поняла Эва.

— О том, кто рассказал матери… – Огун не договорил. Но Эва сразу вспомнила несколько отрывистых фраз, брошенных им утром, когда они вместе сидели на подножке джипа. И осторожно сказала:

— Разве Эшу знал об… этом?

Огун пожал плечами. Медленно выговорил:

— Этот паршивец обычно всё знает. Но он бы не стал молчать. Столько лет?.. Нет…

— А что ты сделал тогда? Почему… – Эва осеклась на полуслове, отчётливо понимая, что этот большой, сильный и опасный человек, который внезапно оказался её братом, вряд ли будет с ней откровенным. Огун действительно ничего не ответил, и в полутёмной комнате надолго повисла тишина. Две тени – огромная и маленькая – скрещивались в пятне света, на которое из открытого окна летели и летели неутомимые мотыльки.

— Мне было восемнадцать лет… Сопляк, – вдруг сказал он, не поворачивая головы: Эва даже не сразу поняла, что Огун обращается к ней. – Окончил школу… хотел учиться дальше. Работал в порту всё лето, как последний сертанежо^[48], но все деньги отдавал матери. Она тогда лечила Обалу, платила кредит за дом, Эшу собиралась в школу загнать… Да просто есть каждый день что-то надо было! И я тогда подумал… подумал… Какой же придурок был, ей-богу! – Огун умолк, опустив голову к самой столешнице. Большой белый мотылёк сел на его судорожно сжатый кулак. Испуганно вздрогнул и метнулся к лампе. Эва боялась даже вздохнуть.

— И я подумал: почему нет? Отец ведь никогда не давал матери денег. Да она бы их и не приняла. Но ведь он знал, что все мы – есть! Что всем надо жрать и учиться! Что у нас с Шанго одна пара ботинок на двоих, а у Эшу их вообще нет! Я подумал: может, отец сможет оплатить мою учёбу? Хотя бы подготовительные курсы, а дальше я попробую сам… И я собрался и пошёл к нему. В Верхний город, прямо в офис. Помню, дождь тогда шёл… – Огун снова умолк, потянулся к кашасе, которой больше не было на столе. Не найдя бутылки, коротко выругался.