Онлайн книга «Прощаю – отпускаю»
|
Братья Силины со своей партией прибыли на винокуренный завод в самом начале зимы. Оба были совершенно счастливы своим положением, потому что за два года пути по этапу почти свыклись с мыслью о том, что их отправят в серебряные рудники. Но почти всю их партию разобрали по заводам: винным, соляным и поташным. На последнем этапе в Иркутске Ефим и Устинья обвенчались в острожной церкви, и на завод их отправили вместе. Из всей партии с ними отправились цыгане Яшка и Катька, а также атаман Берёза. С последним всё вышло именно так, как предсказывал конвойный унтер. Прибыв на винокуренный, Берёза преспокойно назвался «родства не помнящим», и, поскольку таковых у Брагина числилось чуть не ползавода, никто шума из этого делать не стал. Назывался атаман по-прежнему Иваном Трофимовым, как покойный Кремень. Лишь немногие знали подлинное прозванье этого огромного невозмутимого человека с бугристым, как картофелина, лицом и холодным взглядом. Знали – и молчали. Устю с другими бабами нарядили таскать в упряжке воду от реки. Парней сначала отправили в верхний этаж завода на обслуживание огромных котлов с брагой. Работа была до того лёгкая, что парни по первости усомнились: нет ли тут чего недоброго и не заболевают ли люди, к примеру, неизлечимой хворью после такого занятия? Но старые каторжане обнадёжили: никакого подвоха, просто подфартило. К страшному изумлению Силиных, работники на заводе ходили без ручных кандалов, что значительно облегчало жизнь. — Думаешь, паря, везде так? Как же! – поведал опытный бродяга Петька Кочерга. – На других-то заводах, как миленькие, прямо в железах работают. Начальству дела никакого. Лишь бы по бумагам всё путём было. Что народу мученье и работа худо выполняется, никому не надобно. А у Брагина по-другому. Про него вся Сибирь знает. Бывалые люди на этапе свечки Богу ставят, чтоб к нему попасть! Никого не боится, делает как ему надо – и побегов почитай что вовсе нет! — Отчего ж не бегут-то? – не мог взять в толк Ефим. — А чего бежать? – усмехался Кочерга. – Железками не мучают, харч хороший, в остроге топлено. Кто семейный – тем вместе селиться дозволяют. И кнутом понапрасну народ не дерут, не то что у других-то… Коль уж вовсе провинишься, так Брагин сам тебе кулаком рыло начистит, тем и кончится. До полицмейстера доводить не любит – только, говорит, времени трата. Вот народ и не бежит, совесть имеет. По весне, конечно, много кто стронется… — Мы с Катькой – так непременно! – влез в разговор цыган Яшка. – Нам бы только кукушечки дождаться – и… — А совесть как же? – не утерпев, поддел Ефим. – Аль цыганская совесть от русской на отличку? — А то нет? – ничуть не смутился Яшка. – Нам так Бог разрешил! Начальство, которое понимающее, знает! К тому ж дети у нас в таборе-то. Так что перезимуем с Катькой – и пора! Может, и вы с нами? — Не… – отмахивался Ефим. – Вам-то в табор к детям, а нам куда? Домой с каторги ходу нет… Устинья и Ефим зажили вместе. Для семейных при заводе имелось две длинных, как кишки, избы, в которые набивалось по три десятка пар, обитавших каждая на своих нарах за занавесочками. Была также возможность со временем переселиться «на своё хозяйство» – в хибарку рядом с заводом, при которых у многих поселенцев имелись даже огороды. Сам Ефим считал такую жизнь, после двухлетнего тягостного ожидания рудников, несказанной удачей. Про Устинью и говорить было нечего: редкий вечер обходился теперь без того, чтобы она со счастливой улыбкой не принималась перечислять свои радости. Тяжёлый путь по этапу закончился, начальство попалось доброе. С любимым мужем её не разлучили, позволили жить вместе. Каждый день давали хорошую еду. А уж таскание воды в упряжке казалось Усте не работой, а сплошным прохлажденьем. |