Онлайн книга «Прощаю – отпускаю»
|
— Как ты можешь рассуждать! – До немца, наконец, дошло, что огромный и наглый каторжанин непринуждённо учит главного заводского мастера его ремеслу. – Это есть нахальство! Это есть неуважение, ты не знать своё место! Наглец и вор, уп-пийца! — Барин, я ж дело говорю… – попытался было мирно продолжить Антип, но в это время цыган с такой силой ткнул его в спину, что он был вынужден умолкнуть. Однако распалившийся немец так быстро успокоиться не смог: — Вы вовсе распуститься! Вы потеряли страх! В Пруссия ты бы не разговариваль так много! Никакого уважения к начальству! Это есть п-пунт! Мятеж! — Ну-у, понеслась квашня по кочкам… – безнадёжно протянул Яшка. – Антип Прокопьич, да замолчи ж ты, ради бога! — Барин, пожар же будет! – в последний раз решился Антип. Цыган уже чуть ли не висел у него на плечах, словно удерживая от драки. Немец в запале замахнулся на Антипа кочергой. Но тут из-за плеча старшего Силина на него в упор уставились ещё более нахальные и абсолютно бесстрашные глаза Силина-младшего. И Рибенштуббе отчётливо понял, что смертельная опасность – рядом. Он швырнул кочергу в угол, выругался по-немецки отрывистым карканьем и вылетел из цеха. На другой день обоих Силиных перевели вниз, в «кочегарку», к пылающим печам, а ещё через неделю Рибенштуббе закончил новую печь. Никто не удивился, когда Антипа с Ефимом приставили как раз к ней. — Злопамятный, гад! – качал лохматой головой цыган. – Ещё, слава богу, под лозы не подвёл… Видать, Брагин его не послушал. Антипка, на что ты с ним связался-то? Здоровья не жаль? — Дедка у нас был печник, – сокрушённо поведал Антип. – Всю жизнь печи клал. Я за ним струмент таскал да пособлял по мелочам. Сам я новые печи не робил, врать не буду. Починить разве что возьмусь… Но когда худо сделано – враз вижу! Спалит завод Рыба наша, как бог свят… — Сходи до Брагина! – деловито предложил цыган. – Он послушает… Антип вытаращил глаза: — Ты в своём уме, Яшка?! Ещё огребём с Ефимкой… — Сходи! – настаивал тот. – Брагин – понимающий! Мужики говорили – он и сам велит завсегда, ежели что – прямо к нему идтить, а не к десятникам… Хочешь, я с тобой схожу? — Не пойду, – упёрся Антип. – Когда это начальство человеческий язык понимало? Отродясь такого не было! Мне моя шкура дорога! Однова сказал – и будет с меня… И так вон в саму преисподнюю загремели… — А ну как впрямь развалится печь-то немецкая? – упорствовал цыган. — Значит, на роду ей написано! – отрезал Антип, и Яшка отстал. …Допив воду, Антип взял свою лопату и подошёл к печи. Ефим тем временем продолжал бросать уголь – без перерыва, яростно, оскалив зубы. Некоторое время брат хмурясь наблюдал за ним. Затем сердито спросил: — Да что ты кидаешь без ума? Хватит покуда, не то забьёшь… Ефим, словно не слыша, продолжал швырять лопату за лопатой. В конце концов Антип подошёл и крепко взялся за черенок. — Будет! Хватит, говорю, Ефим! Уймись, не то… Да хватит!!! – потеряв терпение, он с силой вырвал из рук брата лопату. Ефим зло сверкнул глазами, но промолчал. И, отойдя к бадье, долго тянул из ковша воду, пока Антип задумчиво говорил: — Угомон-то есть на тебя? Другой бы радовался, что бабу на лёгкую работу призвали… Вон, цыган, как услыхал, что его Катьку в больничку взяли, так уж неделю поёт, не смолкает! Нешто лучше, коли бы Устька пузо себе рвала в упряжке-то? Теперь хорошо ей станет… Другой бы начальнику до земли в ноги поклонился за такое счастье! |