Онлайн книга «Полынь – сухие слёзы»
|
— Ефим, поди прочь, – не оборачиваясь, сказала Устя. – Лошадей оботри, пусть отдохнут. И езжай опосля домой, спасибо тебе. Тётуш, а ты котёл воды поставь, мне травку заварить надо. Бог милостив, авось… После полудня Манька умерла. Дегтярно-чёрный отвар, приготовленный Устиньей, не получилось даже влить ей в рот: зубы девочки были стиснуты в судороге. Яркое солнце заливало двор. Изба была полна набежавшими со всего села бабами: кто-то пытался накормить плачущих детей, кто-то обмывал покойницу, кто-то наспех прибирался. Мать Маньки, окаменелая, чёрная, прямая, как палка, неподвижно сидела за столом. Вокруг сгрудились бабы, безнадёжно, тихо утешали: — Да ты б поревела, Степаня, всё легше стало б… Отмучилась душенька безгрешная, ну и слава богу. — Бог дал, бог и взял. И то хорошо, что одна Манька, а то вон у Дорохиных-то трое разом… Травы какой-то проклятой объелись в лесу, так на другой день три гробика на погост и снесли… — С чего им жить-то? Жрут что ни попадя… ежели вовсе жрут. Вон и мои все прозрачные наскрозь, шатаются… Устюшка, Устюшка, ты моего Захарку не поглядишь ли? Третьего дня из заду у него червя вытащила, так, может, там и ещё есть? — Да не трогай ты девку, Паранька, с червями своеми. Вишь, как убивается… Устя, которая сидела на полу у печи, уткнувшись лицом в колени, медленно подняла голову, посмотрела на говорившую сухими, воспалёнными глазами. — Я… погляжу, погляжу, тётуш. Прямо сейчас и идём. Она встала – и одновременно открыла глаза сидящая за столом мать Маньки. — И то слава господу, – глухим, трудным голосом выговорила она, почти не шевеля растрескавшимися губами. – Правду говоришь, Петровна, – отмучилась Манька… У боженьки она сейчас, у самых ножек его сидит… И ништо в ней не болит, и сытенькая она, моя Манюшка, и здоровенькая, и весёленькая, и меня вспоминает… Жду я тебя, маменька, говорит, хорошо мне теперь, приходи ко мне. А я что ж… Я скоро и приду. Мне тож не век маяться, подохну скоро – и к ней, девоньке моей… Ещё б только помог Господь не видать, как остальные-то перемрут… Первой, первой мне чтобы… – Она с силой стиснула голову руками и зашлась горловым тихим воем. Бабы сомкнулись возле неё, наперебой увещевая, и никто не увидел, как Устинья, зажимая рукой рот и шатаясь, медленно вышла из избы. К вечеру снова собрались тучи. Сизые, тяжкие, они, словно непросушенное одеяло, набрякли над полями и притихшим лесом, нависли над крышами. Душный воздух ещё больше сгустился, в нём совсем стихли звуки, пропали надоедливые мошки, не толклись столбиками над поникшей травой комары. Садящееся солнце багровой полосой светилось сквозь иссиня-чёрную мглу на западе. Устинья одна медленно шла по пустой дороге к лесу. Узел с травами висел у неё за плечом, босые ноги тяжело ступали по горячей пыли. От усталости закрывались глаза, и она вздрогнула, внезапно увидев в нескошенной траве в стороне от дороги две лошадиных спины – чалую и гнедую. Устинья остановилась. — Идёшь, что ль? – послышался знакомый голос, и Ефим, лежавший рядом с лошадьми в зарослях зверобоя, ловко вскочил на ноги. – Что там черви-то у дити? — Выведутся, – машинально ответила Устя. – Там и делать-то нечего, дёготь берёзовый на ложке семь дён давать… А ты чего здесь-то? — Тебя дожидаю, – пожал плечами Ефим. |