Книга Полынь – сухие слёзы, страница 140 – Анастасия Дробина

— Апроська, покорми их!.. – послышалось уже из темноты. Коротко прошуршала трава, и всё смолкло.

— Ишь, велела, – покорми, а где взять-то?.. – по-взрослому проворчала Апроська, исподлобья оглядывая незваных гостей. – Ну, что с вами делать, проходьте, гости дорогие… Хлеба и не ждите, сами с зимы не видали! Шти крапивные с ягодой да лучку вот надёргала… будете?

Устинья во весь дух неслась по пустой, тёмной болотеевской улице. По спине мягко постукивал узел с травой, в голове метались бестолковые обрывки мыслей. «До Рассохина шесть вёрст… Ежели по болоту срезать, так четыре с половиной… А куда ж ночью в болото?.. Чуть со стёжки собьёшься – и всё, поминай, как звали… Пузо, говорят, у девчонки крутит, а бог знает, что там?.. Бабку бы… Будь она неладна, эта ключница криницкая, родить сама не могёт… Тут вот дитё мучится, а ну как я не сумею? Конешно, не сумею, куда мне… Это не зубы ромашкой полоскать! Да ещё покуда добежишь… Лошадь надо! А у кого возьмёшь-то?! Все кони за день наломались, в ночном… Да и не даст никто, завтра снова на работу…» Неожиданная, совершенно дикая мысль вдруг пронзила голову, и Устя даже остановилась на бегу, схватившись обеими руками за щёки. Мгновение стояла неподвижно – и вдруг круто развернулась и очертя голову понеслась назад.

Высокий, со светлицей во втором этаже дом Прокопа Силина темнел за малиновыми кустами. Подбежав, Устинья с силой замолотила кулаками в ворота. Тут же поднялся собачий переполох, пять или шесть кобелей заливались лаем до визга, гремя цепями.

— Пошли вон! Пошли, проклятые, прочь! – закричала, задыхаясь, Устя. – Прокоп Матвеич! Матрёна Парамоновна! Марья, Фроська! Антип! Это я, Устинья Шадрина, отворите!

Собаки, обезумев от ярости, выдали головокружительную фиоритуру брёха, но дом стоял тёмный, неподвижный. «В поле все… – в отчаянии подумала Устя, глядя на высокие ворота. – Ой, господи, что ж делать?!»

— Прокоп Матвеич!!! – в последний раз истошно крикнула она… И ахнула от радости: дверь дома скрипнула. Кто-то сбежал с крыльца, рявкнул на собак, и те разом примолкли. Чёрная высокая фигура пересекла двор, подошла к воротам.

— Кого там нелёгкая посредь ночи?.. – проворчал хрипловатый спросонья голос, и у Устиньи вдруг холод пробежал по спине: она узнала Ефима. Первым желанием было – бежать. Опрометью в кусты – не станет же он догонять… Но Ефим уже отворил калитку и вышел к ней. Слабая, дальняя вспышка молнии осветила его лицо.

— Ты, что ль, Устька? – без капли удивления спросил он.

— Родителя позови! – насупившись, сурово потребовала Устинья.

— Вона… Где взять-то? В поле, за рекой заночевали, – из темноты явственно послышался смешок. – Я сам недавно воротился, часу не прошло.

— Портки-то выловил? – не удержалась Устя.

— Надобно больно. Темноты дождался да как есть огородами шмыгнул, – спокойно и без капли смущения пояснил Ефим. – Село-то пустое, на покосах все… Тебе чего надо, Устька?

Некоторое время Устинья недоверчиво молчала, но затем всё же решилась:

— Лошадь бы надо, в Рассохине дитё помирает. За бабкой прислали, а она в Криничине, так я заместо неё. А без лошади, боюсь, не поспею. Но, коль Прокопа Матвеича нет, так и говорить нечего. Ништо, побегу так, авось через болото срежу путь-то. Прости, что середь ночи подняла… пора мне.