Книга Полынь – сухие слёзы, страница 137 – Анастасия Дробина

Во дворе, перед заросшей лопухами клумбой, девок встретила сама Упыриха. Целый день управляющая провела в разъездах по работам: её тарантас ещё стоял возле конюшни, но ни тени усталости не было замечено на бескровном лице Веневицкой.

— Где вас полдня носит, поганки?

Девки, поставив корзины на траву, дружно поклонились.

— По вашему приказанью ягоду брали… – чуть слышно отозвалась Васёна. Упыриха подошла, внимательно, не спеша осмотрела корзины, чуть поморщилась:

— Почему ягоды мятые? Валялись вы на них, что ли?

— Да ничуть же… Шли-то с ними издаля, почитай, три версты, вот и утрусились малость…

— Рты откройте, – велела Веневицкая. Приказание её немедленно было выполнено. Упыриха производила самый тщательный осмотр, но девки, уже не первый раз ходившие в господский лес за господской ягодой, не съели ни одной земляничинки, и управляющая так и не смогла отыскать в их ртах ни краснинки, ни зёрнышка. Когда очередь дошла до высокой Устиньи, стоящей с открытым ртом и закрытыми глазами, Веневицкая гневно приказала:

— Нагнись, кобыла!

— Могу и наземь лечь, – спокойно отозвалась Устинья, открывая серые глаза. В них, казалось, не было никакого выражения, но Амалия резко дёрнула Устинью за косу:

— Умна больно стала? Заедаться начала, подлянка?

— Помилуйте, как же нам можно… – так же безмятежно ответствовала Устинья. Снова рывок за косу:

— Присядь, оглобля!

Устя молча выполнила приказ. Её рот Упыриха осмотрела с особым пристрастием, но и там ничего не нашлось, и по резко обозначившимся морщинам на лбу управляющей было ясно, что она этим обстоятельством крайне расстроена.

— Пошли прочь, – отрывисто велела она и крикнула в сторону кухни: – Лушка, Прасковья, ягоду на варенье приготовить!

Девки, кланяясь, начали поспешно отступать за ворота. Отойдя несколько шагов от усадьбы все, не сговариваясь, бросились бегом и лишь на широкой луговой дороге, тяжело дыша, перешли на шаг.

— Ох, страстей-то натерпелась, господи… – перекрестилась Танька, оглядываясь на белеющую в вечернем розовом небе крышу усадьбы. – Вот ей-богу, девки, как увижу её – так в поджилки и ударяет! Тьфу, век бы на господский двор не хаживать, так куда ж денешься?..

— Устька, ну ты и дура, право слово, – осуждающе сказала Васёна, глядя на подругу тёмными сердитыми глазами. – Что ты ей перечить вздумала, аль шкура на спине купленная? Я чуть со страсти не померла, а ты ей ещё и поперёк слова вставляешь!

— Да что я ей вставляла, тетёхи, выдумали тоже… – вяло отмахивалась Устинья. Ей не давала покоя оставленная под кустом бузины корзина земляники. Устинья изо всех сил соображала, как лучше забрать её: отстать от девок сейчас или сбегать за корзиной уже по темноте.

— И куда этой заразе ягод столько, вот скажите вы мне? – задумчиво спросила Танька. – Ведь ужасть сколько получается, однова только шашнадцать корзин приволокли, а сколь ещё разов-то будет? Сама наверняка не съест… Да и не ест она варенья, мне ихняя Лукерья рассказывала: всю зиму пустой чай хлебает. Барину тоже наверняка не шлёт, да и на што ему варенье-то? На войне они чичас, помоги им Христос… – Танька перекрестилась, вслед за ней и остальные. – Киснет у Упырихи варенье-то цельными жбанами. Как совсем уж заплесневеет, так дворне отдают. Они сдуру-то нажрутся, а опосля пузьями маются, запрошлогодь Родион-кучер чуть напрочь живота не лишился с того варенья, Шадриха насилу отходила…