Книга Полынь – сухие слёзы, страница 135 – Анастасия Дробина

— Давай, выходи, вдвоём поснедаем! – уговаривал Ефим. – Уходилась, поди, по лесу-то!

«Господи милостивый, укрепи…» – мысленно взмолилась Устя, чувствуя, что ещё миг – и она что угодно сделает за одну только крошку. А сестрёнки-то? Вот им бы принести, ведь как обрадовались бы, два года хлеба в глаза не видали… «Господи, избавь… Не стану, нипочём не стану… Пропади он пропадом…» Устинья с огромным трудом сглотнула сжавший горло ком. Крикнула:

— Спасибо, сытая!

— Вон как! – усмехнулся Ефим. – Да не бойся, ничего взамен-то не спрошу!

— Много чести – бояться тебя! – окончательно пришла в себя Устя. – Убирай хлеб-то свой да отворотись, рожа бесстыжая!

Ефим медленно убрал ковригу за пазуху. Предупредил:

— Вылазь, дура, застудишься.

— Тебе что?

— Да жалко, деваха-то красивая… – Он широко улыбнулся – и вдруг прыжком вскочил на ноги. – И ляд с тобой! Коли горда через край, сам к тебе влезу!

— Уйди! – уже чуть испуганно предупредила Устинья, невольно пятясь на глубину. Но Ефим уже сбросил рубаху, портки и, продолжая улыбаться, вошёл в воду.

— У, холодно… как ты там стоишь-то? Ништо, сейчас согрею.

— Поди назад, дурень! – отчаянно вскрикнула Устинья, отступая всё дальше и со страхом чувствуя, что там, дальше, – глубина. – Чего вздумал, охальник! Вот Таньке твоей расскажу!

— Стращали ежа-то голым задом… – Ефим уже приблизился вплотную. Зелёные сощуренные глаза оказались рядом с Устей. Миг – и сильные руки крепко сжали её озябшие плечи.

— Что ты? Что ты вскинулась-то, глупая? Что я тебе сделаю? – Ефим несильно, но твёрдо взял её за косу. – Танькой ещё пугает… Что мне до Таньки, коли её отец за меня сватает? Мне она без надобности… Вот с тобой бы я убёгом свадьбу сыграл. Пойдёшь, что ли, за меня, Устька?

— Прочь! – сумрачно сказала Устинья, зная, что ничего она с ним не сделает здесь, одна, посреди леса, на безлюдном берегу.

— Ну, коль свадьбы не желаешь, можно и без неё, – спокойно согласился Ефим и с силой притянул её к себе. Устинья рванулась, и её старая, полуистлевшая рубаха затрещала. Снова рывок – и рубаха разорвалась совсем, и Устинья, почуяв близкое освобождение, яростно впилась зубами в плечо Силина. Тот, выругавшись, отпустил её волосы – всего на мгновение, но Устя уже ушла под воду с головой, и чёрное озеро, покачивая зыбью, сомкнулось над ней.

— Вот сулема… До крови хватанула! – сквозь зубы выругался Ефим, разглядывая плечо. Вокруг было тихо. Чёрная рябь на поверхности озера уже успокаивалась, сглаживалась. Слегка качалась осока у дальнего берега. Силин недоверчиво осмотрелся.

— Устька! Где ты есть-то? Ну, вылезай давай, не трону! Ну, вот тебе Пятница святая, – не трону! Выходи! Устька! Утопла, что ль, дура?! Где ты?

Ответа не было. Ефим ещё раз быстро огляделся и нырнул. Холодная вода оглушила, в мутной, зеленоватой темноте не было видно ни зги, липкие стебли, казалось, прильнули к телу, оплели, разом мелькнули в голове бабкины рассказы про русалок, хороводящихся в омуте под корягами… – и Силин пробкой выскочил на поверхность. Выплюнул воду, мотнул головой, отряхиваясь… – и вдруг увидел, что Устинья в разорванной от горла до подола рубахе стоит на берегу.

— Живая, что ль?!. – в первую минуту обрадовался он… и осёкся на полуслове, увидев, что Устя деловито увязывает в его брошенную на берегу рубаху увесистый камень-окатыш, а сверху обматывает портками.