Книга Полынь – сухие слёзы, страница 136 – Анастасия Дробина

— Устька, ты что… Устинья! Сдурела?! Ну, чёртова кукла, пожди… – Ефим метнулся было на берег, но было поздно: свёрток его одежды с камнем в середине уже летел, запущенный меткой рукой, на самую середину омута. Раздалось утробное бульканье, несколько беглых пузырьков выскочили на поверхность. Ефим, стоя по грудь в воде, растерянно смотрел на них. Когда же он снова обернулся к берегу, то успел заметить лишь мелькание коричневого сарафана между еловыми лапами. Нетронутая краюха хлеба осталась лежать на берегу.

— Ну, погоди!.. – взъярился Ефим, вылетая на берег и пускаясь вдогонку. Последняя надежда была на то, что Устинье тяжело окажется бежать с двумя полными корзинами и он вскоре нагонит её. Но куда там… Пробежав немного по примятому в траве следу, Ефим остановился, осмотрелся. Беглянки не было видно; лишь на старой ели взахлёб, словно смеясь над ним, стрекотала белка. Ефим опустился на траву и от души выругался, поняв, что остался посреди леса в одних мокрых подштанниках и ни одна живая душа об этом не знает.

Только вылетев из леса на луг, Устинья перешла с отчаянного бега на шаг, а затем и вовсе, задыхаясь, навзничь упала в траву. К горлу снова подступила жестокая судорога, босые, исцарапанные ноги ломило от усталости, болели плечи, спина, и Устя не сразу поняла, отчего так отчаянно жжёт глаза. А когда догадалась, наконец, острые рыдания сдавили грудь до боли. Вокруг было пусто, уже по-вечернему звонко цвиркали кузнечики, а Устя всё плакала и плакала, вжимаясь мокрым лицом в примятую траву, и не могла остановиться. «Бессовестный… Бессовестный… И за что только, почему?.. Ведь Антип его во сто раз лучше… А что с сердцем-то поделаешь?!. Ух, бессовестный… Глаза зелёные, бесстыжие, ещё хлебом блазнил… Всё Таньке расскажу, всё!»

Раздавшаяся над лугом негромкая песня заставила Устинью умолкнуть и настороженно приподняться в траве. Вереница девок устало брела по полевой стёжке к деревне. Оглядевшись, Устя быстро задвинула одну из своих корзин под куст бузины, в высокую траву, наспех оправила сарафан, вытерла рукавом лицо и, подхватив оставшееся лукошко с ягодами, шагнула на дорогу.

Её тут же заметили, песня смолкла, сменившись испуганным аханьем, и девки толпой бросились к подружке.

— Ахти, Устька! Да что это с тобой?

— Мокрая вся! А рубаха-то, рубаха! Девки, гляньте! И сарафан-то весь! И коса!!!

— Устька, да ты в реку упала, что ль?

— В болотце соскользнулась, – соврала Устинья прямо в испуганно вытаращенные глаза Таньки. – Насилу выбралась, да вот подолом за корягу-то зацепилась.

— Это как тебя угораздило-то? – всплеснула руками рябая Васёна. – Где то болото, а где ягодники?! А корзина-то вторая где?

— Утопила… Одну насилу выволокла. – Устинья с досадой посмотрела на помятые ягоды. – Ох, будет мне от Упырихи-то…

— Ничего, мы все скажем, что ты в болото упала. – Васёна оглядела подруг, и те согласно закивали. – А ещё соврём, что за тобой медведь гнался, а? Мужики-то сказывали, что бродит какой-то в ельнике… А ягоды, которы мятые, мы сейчас сверху хорошими засыпем, а потом поди догадайся, чья корзина была! Так, подруж? – И первая принялась осторожно перекладывать из своего лукошка в Устино крупную землянику. Положили по горсти и остальные – все, кроме Акулины.