Книга Запретная королева, страница 126 – Анна О’Брайен

Когда же погода благоприятствовала, мы отправлялись в уединенный сад, где укрывались в тени Солсберийской башни. Здесь поцелуи Эдмунда становились настойчивее, в них участвовали язык и зубы, и я быстро распалялась.

Кто упрекнет меня в том, что я бросилась в эту сладостную любовь, как в омут с головой? Эдмунд Бофорт был чародеем, и ему удалось зажечь радость в моем охваченном печалью сердце. Моя зимняя меланхолия, вместо того чтобы возродиться на рубеже старого и нового года, канула в небытие, словно дым, развеянный свежим ветром. И такое простое, казалось бы, прикосновение языка Эдмунда к моей ладони окончательно уничтожило ее, так что я больше даже не вспоминала о бездне несчастья и отчаяния, куда когда-то неумолимо скатывалась.

В тот год я жила постоянным ожиданием следующей встречи, – и так снова и снова. Моя кожа зудела, дыхание сбивалось, аппетит исчезал, потому что я искренне горевала во время вынужденного отсутствия Эдмунда и по-настоящему жила только тогда, когда мы были вместе. В такие минуты я испытывала какое-то лихорадочное наслаждение, ведь что это было, если не лихорадка? Но даже если и так, я с восторгом принимала ее и готова была плясать дни напролет.

Когда Юного Генриха посвятили в рыцари и меч Джона Бедфорда легонько коснулся плеча моего четырехлетнего сына, я не смогла сдержать переполнявшие меня ликование и гордость. Несомненно, я просто светилась от счастья и восторженно улыбнулась Эдмунду через головы собравшихся, безумно радуясь возможности разделить триумф с таким человеком, как он. Он был Бофорт, фигура видная и значимая, с большими перспективами при английском дворе. Он определенно был достоин моей любви.

Но вся эта секретность не могла сохраняться вечно. Наши интимные отношения рано или поздно должны были стать достоянием публики. Осторожность не относилась к достоинствам молодого человека, которому не исполнилось еще и двадцати лет, равно как и к сильным сторонам беспокойной вдовствующей королевы: в конце концов мы были разоблачены и подверглись осуждению двора. Поползли слухи, я стала ловить косые взгляды, брошенные в нашу сторону, и обращать внимание на тихие перешептывания придворных, которые тут же затихали, стоило мне войти в комнату.

— Это неразумно с вашей стороны, миледи, – строго произнесла Алиса, первая высказавшая мне свое неодобрение.

— Это восхитительно, – ответила я; стоя у окна своей комнаты, я прилаживала подаренную мне осеннюю розу к широкому поясу и напевала под нос услышанные от Эдмунда стихи, наслаждаясь беззаботным настроением, которое они на меня навевали.

Возьми же эту розу, о Роза,

Этот цветок любви,

Которым ты пленила своего возлюбленного…

— Ничего хорошего из этого не выйдет. – Лицо Алисы оставалось укоризненным, а тон – бескомпромиссно-осуждающим.

— Откуда вам знать? – Я отвернулась от нее, следя любящим взглядом за Эдмундом, который во внутреннем дворе как раз садился на коня, чтобы отправиться обратно в Лондон.

— Вы должны положить этому конец, миледи.

— Но почему?

Я действительно не видела причин, по которым должна была это сделать. Ни единой.

— Предвижу, что это принесет несчастье.

— Но ведь сейчас я счастлива.

— Миледи, это большая ошибка!

Я проигнорировала слова Алисы.

Мой дворцовый распорядитель, и так человек молчаливый и неулыбчивый, показался мне более хмурым, чем обычно; он стоял, наблюдая за тем, как в галерее снимают гобелены для чистки.