Книга Кружевные закаты, страница 249 – Светлана Нина

За ужином Алина быстро поняла, что что-то произошло. Как ни выдержанно держал себя Андрей, блуждающая улыбка то и дело вскакивала на его осунувшемся лице.

«Стоило только всему наладиться, и снова она, как проклятье египетское!» – в бешенстве думала Алина, а внешне смотрелась холоднее снежной королевы, за что даже заработала замечание отца. Но, поймав взгляд дочери, Крисницкий замер и не обратился к ней больше ни разу.

Как-то одна томная барыня в насмешку ее угловатым манерам и виду буки пролепетала, что рано или поздно почти любая девушка придет к женственности, если у нее есть что-то в голове. Но у Алины всегда были дела важнее. Сейчас же она задумалась, что, возможно, слова ограниченной с изъезженным банальностями разумом барыньки были не так уже нелепы.

Первой мыслью молодой барышни, когда она встала из-за стола, было прямиком идти к Василию и без лишних прелюдий завещать ему свою жизнь, но остатки гордости и здравого смысла удержали ее. Она лишь объявила отцу, что немедленно уезжает в столицу завтра. Скорби старика не было предела, пусть он и не показывал этого открыто, ведь дочери это только досаждало.

— Как же мы без тебя, счастье наше?

— Счастье – способность стремиться к большему, – протяжно изрекла Алина.

Как всегда, когда она говорила что-то глубокое, у слушающего не возникло ощущения, что это звучит заученно. Речь ее была вдумчивой, порой быстрой, но неизменно искренней.

— А ты сам виноват, что твои ценности сосредоточились на семье. Это так мелочно…

— Но родная, – Крисницкий привык к категоричности дочери, но все равно был ошарашен такой ересью, – семья – главное в нашей жизни.

«Уже и ты начал мыслить стереотипами… Какой блестящий разум и какое невероятное для него падение… Интересно, будь мама жива, она оттолкнула бы его от этой пропасти?» Образ матери, которой она никогда не знала, был настолько приукрашен в воображении Алины, что она считала ее способной на все волшебницей. Немногочисленные фотокарточки трогательной Антонины Крисницкой девочкой приводили ее дочь в священный трепет и преклонение, а лица прекраснее Алина не могла показать. Да, мамочка могла все, почему ее нет больше? Приходится самой проходить через все. Алине и в голову не приходило, что, будь мать жива, она сама выросла бы совсем иной – мягкой, женственной, спокойной, способной не только тайно, но и открыто любить, выражать тлеющую нежность лаской. Вряд ли она вообще ценила мать до такой степени, если бы видела ее каждый день и выслушивала ее нотации; созерцала ее морщины и слушала, как та поносит соседей. Здесь речь шла уже о воображении и даже экзальтации, преувеличении какой-то идеи до священной.

— А что дала тебя эта твоя семья вместе с жизнью? Потерял маму, которая раскрашивала твое существование, а пустоту в итоге ничем и не заполнил. Почему тебе вдруг взбрело в голову, что работа – это несущественное, ты ведь был наделен властью, почему ты упустил это?!

Крисницкий не знал, что ответить, поскольку дочь слишком точно сформировала то, о чем сам он не раз задумывался.

— Потому что никакая власть не стоит утраты тех, кого любишь.

— Как будто она умерла оттого, что ты владел фабриками!

Крисницкого будто укололи в подреберье. Он всегда чувствовал себя виноватым в смерти Тони. Снова и снова это проклятое чувство, что своей любовью, желанием, жаждой, он уничтожил ее.