Книга Рассказы, страница 317 – Тим Каррэн

— Но… черт, послушайте это, — вставляет Говнюк.

— Как музыка, — вмешивается Бешеная Восьмерка. — Кусай, кусай, жуй, жуй… сладкая музыка.

— Заткнитесь, — обрывает Пшеница.

Но он тоже слушает эту "музыку", и она заставляет его улыбаться. Ведь это просто собаки, пожирающие себе подобных. Собака ест собаку. Забавно, если подумать, и, может, в каком-то великом смысле — это карма.

— Песикам тоже надо есть.

— Чертова песочница, — ворчит Говнюк. — Чертов Ирак.

Простак смеется:

— Эй, мужик, прояви уважение. Наши славные коалиционные силы ведут войну за освобождение иракского народа. Это не про нефть или грязные деньги под столом в Вашингтоне. Так сказали на "Правде".

Несколько смешков — "Правда" это прозвище "Fox News", государственного канала пропаганды.

Собаки грызут минут двадцать, все это хрустение и рвание, а потом постепенно стихает.

— Похоже, они закончили, — говорит Простак.

Пшеница смеется:

— И никаких проклятий в этот день.

* * *

Собаки, пожирающие мертвых. Это неправильно, даже если мертвые — всего лишь хаджи. Этот звук тревожит Чувака, потому что он вспоминает бои в Фаллудже в дневной жаре. Собаки, пожирающие трупы хаджи. Пыль в воздухе. Руины. Все горит от авианалетов, клубы черного дыма катятся, как морской туман. Кто-то кричит, зовет эвакуацию.

Ад на нулевой отметке.

Взвод был на взводе, раскаленный от боя, покрытый грязью и потом, дрожащий внутри и снаружи, пальцы тряслись на курках. Дом за домом они шли, глаза, как у метамфетаминщиков, вылезали из грязных лиц. Вперед, ребята! Мочи этих ублюдков Али-Бабу! Потом они выбили дверь того дома со странными символами на стенах, зачищая все, что движется. Старуха начала кричать на них.

Они ждали боевиков, но нашли молодую женщину и двоих детей. Слишком поздно. Те шевельнулись — и получили около двадцати пуль. Ох, черт! Так не должно быть. Американцы не убивают женщин и детей. Это не их стиль. Это не в их краснокровной, чисто американской натуре, не часть их голливудской поп-культуры. Они — герои, освободители, а не убийцы. Конечно, не такие.

Бешеная Восьмерка засмеялся и сказал:

— Чертовы суки, где ваш Мохаммед теперь? Где ваш лживый пророк, пока мы возлагаем жареные жертвы на алтарь Господа?

— Точно! — выпалил Гетто. — Аллах не пришел замазать ваши раны, зашить кишки и спасти души. Он просто не явился, суки.

— Что с вами, люди, не так? — сказал Чувак, отвращенный всем этим.

Никто не понял, к кому он обращается — к отряду или к иракцам.

— Глянь на эти дыры в них, йоу! — хихикнул Гетто, и это почти походило на всхлип.

— Всем заткнуться, — сказал лейтенант, пытаясь поговорить со старухой.

Он учился языку и знал свое дело. Мертвые гражданские. Ох, это была беда.

Она рычала на него на каком-то гортанном языке, не арабском и даже не персидском, изрыгая загадки и заклятья.

Чувак стоял, дрожа, дезориентированный — слишком мало сна, слишком много действия. Слишком много амфетаминов, чтобы держаться. Он смотрел на тела, и его желудок сжался, ползая по стенкам живота.

Господи, мертвые дети.

Бешеная Восьмерка хихикал, потому что смерть его возбуждала и заставляла чувствовать себя живым. Он понимал то, чего не понимали другие: жизнь — это прелюдия, а смерть — кульминация.

Лейтенант сдался. Какой смысл? Иногда эти люди вели себя так, будто не понимали даже собственный язык. Он отвернулся от старухи на три секунды, но этого хватило.