Книга Рассказы, страница 318 – Тим Каррэн

Она выхватила нож и бросилась на него. Бешеная Восьмерка всадил в нее шесть пуль, почти разрезав пополам.

— Бог сказал свое слово, — произнес он.

Старуха свернулась на полу, как мертвый паук, рот открыт. Пока Чувак смотрел, из него выползла одна отвратительная муха.

* * *

— Это было не дерьмо, — шепчет он себе, пытаясь забыть тот день, как, наверное, будет пытаться забыть его всю жизнь. — Это было даже не дерьмо.

Собаки ушли, и на один фаталистический, иллюзорный момент его желудок сжимается в кулак, потому что ему кажется, что их спугнуло что-то худшее.

Но там ничего нет. Ничего на прицеле.

* * *

Ночь — худшее время.

Такая ночь бывает только в песчаной стране, где электрические огни — вымирающий вид, а тьма не просто тенистая, а черная, как смоль. Чернота, как в канализации в полночь. Чернота, как внутри мешков для тел. Чернота, как души людей, что охотятся на других людей.

Пока Говнюк ворчит о том, как Бетти Лу показывает свои прелести парням дома, а Простак жалуется сержанту Пшенице, что не может нормально сходить в туалет уже недели, Чувак прислоняется к низкой каменной стене, глядя на мертвых через свои приборы ночного видения. Он всегда наблюдает. Он тайно боится темноты и не доверяет тому, что в ней движется, поэтому смотрит, ждет и держит свой М4 наготове. Трупы разбросаны повсюду, целые и по частям. Слава богу за ночной холод, чтобы не вдыхать их запах смерти.

— Черт, Чувак, — говорит Простак, сидя в песке, спиной к стене. — Спорю на пачку "Мальборо", что до трех утра там ничего не шевельнется.

Чувак пожимает плечами:

— Принимаю.

Бешеная Восьмерка и Гетто сидят рядом. Бешеная Восьмерка молчит, и это хорошо. Гетто болтает о своей будущей хип-хоп империи, которую построит с нуля, когда вернется на американскую землю. Все его игнорируют. Ему все равно — он будет говорить, есть слушатели или нет. Простак только вздыхает.

Чувак следит за мертвыми на улице, потому что иногда хаджи-охотники за головами прячутся с русскими снайперскими винтовками, ожидая, что глупые американцы выйдут искать карты или трофеи. Вот тогда они и стреляют. Минута — ты роешься в темноте за иностранным оружием и сувенирами, а в следующую — твои мозги блестят на булыжниках.

Пыльные, уставшие, дрожащие в ночном воздухе, ободранные остатки 1-го взвода ждут, потому что так хочет Пшеница. Чувак уже сказал ему, что все это бесполезно — с их курением, руганью и шумом хаджи будут сидеть тихо, но Пшенице плевать на его мнение. Он сержант, и, как он любит повторять, если ты не сержант, ты даже не настоящий солдат. Так что молчи, заткнись и сиди.

— Серьезно, сержант, я не срал уже вечность, — говорит Простак.

Пшеница качает головой:

— Господи, ты и твоя задница. Мне плевать на твои кишки, клоун.

— Надо тебе, братан, закинуть буррито с фасолью в столовке, — вставляет Гетто. — Я три дня зеленью срал после этого, йоу.

Простак вдавливает сигарету в песок:

— Сержант, скажи ему, чтоб прекратил эту хрень.

— Какую хрень? — спрашивает Пшеница.

— Это его бандитское трепло, будто он барыга на углу. Я вырос среди такого дерьма. Не хочу это слышать, вот что я говорю.

— Жесткий чувак, — бормочет Гетто.

— Оба заткнитесь, — обрывает Пшеница. — Хватит красть мой кислород.

Вот как безумна эта война. Гетто — парень из кукурузных полей Бугерснота, Небраска. Где-то среди початков он подцепил уличный стиль и стал "оригинальным гангстером". Хочет быть хип-хоп магнатом. А Простак, пацан из Восточного Лос-Анджелеса, не хочет ничего общего с этим. Ему нужна толстая жена и ферма. Он даже признается, что любит кантри. Как будто они поменялись личностями. Никто не мог это понять. Но иногда в войне ничего не имеет смысла.