Книга Ленты и ножи, страница 14 – Елена Сокол

— Кнопка сбоку, – подсказываю я.

Меня забавляет ее ярость.

— Господи, – лупит она ладонью по динамику.

Наконец мелодия обрывается.

— А музыка-то чем тебе не угодила? – спрашиваю я.

— Слушаешь всякую мерзость, – рычит мать, вытирая руки о фартук, словно испачкалась о колонку. – Ты хоть слышала слова этих песен?

Она подлетает ко мне, надеясь, что я втяну голову в плечи и опущу взгляд в пол. Но мне нравится выводить ее из себя. Ну, ударит, и что? Не впервой.

— Мама, это просто музыка.

— Она оскорбляет Бога!

«И чем же?» – хочется спросить мне. Но это вызовет очередной приступ агрессии, а мне не до этого. Хочется дочитать книгу, осталось всего пятьдесят страниц.

— Понятно, – бормочу я.

— Спускайся и помоги мне накрыть на стол, отец сейчас вернется с работы, – велит мать, насторожившись от того, что я не стала спорить.

Они почти сломили мою волю, и я держусь из последних сил, но этого достаточно для того, чтобы сохранять достоинство.

Мы спускаемся вниз, и я иду стелить скатерть на обеденный стол. Сестры, сидя на полу в гостиной, играют в куклы. Для них эти безобидные игры – проекция материнства, они заботятся об игрушечных дочках, готовятся к будущей роли матери. Уверена, каждая из них станет примерной женой и благочестивой христианкой.

Со мной сразу что-то было не так, ведь я никогда не играла в куклы. Мне больше нравились подвижные игры и конструкторы. И выйти замуж я не мечтала. По крайней мере, не для того, чтобы всю свою жизнь прислуживать мужу, как мать, быть покорной и бессловесной. Я хотела равноправных отношений, где оба партнера ведут быт и уважают друг друга.

— Папочка! – срываются с мест Ханна и Божена, когда в дом входит отец.

Они почтительно касаются его руки, затем он позволяет им обнять себя.

Мне хочется исчезнуть, стать невидимой. Тогда никто не будет придираться, читать нотации и разбирать по косточкам мой внешний вид, используя для этого ядовитые интонации.

— Привет, – почти беззвучно произношу я и ставлю на стол тарелки.

Отец переодевается, моет руки. Я слышу, как мать, порхая вокруг него на кухне, делится свежими сплетнями, ведь это так по-христиански.

— Гося сказала, что это ее сын. Но я не верю, – шепчет она. – Жить без брака с молодым парнем…

— А разве она не с Войтеком живет? Это ведь его дом.

— Просто сдает его Наде, – усмехается мать. – Думаю, он ее сутенер.

— Может, написать жалобу в совет? – предлагает отец. – У нас растут дочери, а она устроила тут настоящий притон.

— А это мысль. Пусть ее выселят! Я подкину Госе эту идею, она женщина с хваткой. И у нее тоже семья. Не дело, что рядом с нами творится такой разврат.

Я раскладываю ложки и вилки, затем приношу кастрюлю, ставлю в центр стола и разливаю суп по тарелкам. Все рассаживаются, я тоже сажусь.

— Господи, помилуй, Отче Небесный Боже, – начинает читать молитву отец.

Мои мысли в это время уносятся далеко. Я вспоминаю парня, что видела утром у двери Надиного дома. И у меня мурашки разбегаются по телу.

— Благослови нас и дары, которые по благости твоей вкушать мы будем. Через Христа, Господа нашего. Аминь.

— Аминь, – повторяем мы и приступаем к еде.

Чуть позже, когда на вечерний Эльблонг опускаются сумерки, я подхожу к окну своей спальни и вижу, что на чердаке дома напротив горит свет. Впервые за все время, что мы тут живем.