Книга Ищи дурака, страница 59 – Харлан Кобен

В итоге Гэри потерял все.

— Из клуба меня, разумеется, исключили, – говорит Гэри. – Я больше не играю. Но почему-то до сих пор одеваюсь как гольфист. Наверное, в качестве напоминания. Наказания. Моей личной алой буквы, хотя и в виде пошлой гольфистской моды.

И снова мне хочется сказать: «Вы просто поддались сиюминутному искушению и сделали одну маленькую ошибку», и снова у меня хватает ума не оскорбить его подобной банальностью. Хотите горькую правду? Жизнь определяют не большие ошибки. Жизнь определяют ошибки маленькие. Представьте себе боковую линию на футбольном поле или на любом другом игровом поле. Самые дорогостоящие ошибки делаются именно тут, поблизости от этой линии, в тот миг, когда кто-то прочерчивает ее, и ты топчешься через нее туда-сюда, и эта линия становится расплывчатой, а потом ты видишь, как мяч перелетает через нее, но, может быть, тебе удастся вовремя перехватить его и вбросить в игру, пока никто ничего не заметил. Это ошибки, которые остаются с тобой на всю жизнь. Вот они-то, маленькие ошибки, ошибки, которые вовсе не обязательно было делать, – они преследуют тебя и навсегда меняют твою жизнь.

Поэтому я не пытаюсь утешить Гэри. Вид у него раздавленный. Кое-кто из моих знакомых психологов сказал бы, что Гэри сделал это намеренно. Этот загородный гольф-клуб душил его, и он выбрал единственный доступный ему способ вырваться на свободу – через саморазрушение. Очень сомневаюсь, что это было так, но почему бы и нет.

— Гэри, – произношу я.

— Да.

— Я рад, что вы пришли ко мне на занятия.

Он улыбается:

— Я тоже, Кирс. Я тоже.

Марти живет в трехэтажном пентхаусе в знаменитом многоэтажном Бересфорд-билдинг на Централ-Парк-Вест, неподалеку от Американского музея естественной истории. Я погуглил цену, когда Марти только туда въезжал. Знаю, это не мое собачье дело, но таков мир, в котором мы живем. Не я устанавливаю в нем правила. Выставлен на рынок он был за девятнадцать миллионов долларов, но ушел за «намного меньшую сумму», чем нормальная рыночная цена, потому что предыдущий владелец оказался печально известным барахольщиком и преступником, который прятал в своем захламленном жилище похищенное полотно Вермеера. Так что Марти этот пентхаус достался за скромные четырнадцать миллионов.

Нет, Марти, которому, по моим прикидкам, никак не больше тридцати, купил эти хоромы отнюдь не на свою зарплату полицейского. Он из богатой семьи. Из очень богатой. Его семья живет в Хьюстоне. Таких раньше называли нефтяными баронами. Марти – четвертое поколение нефтяных богачей.

Мы сидим на террасе с видом на Центральный парк. Бересфорд-билдинг известен своими тремя восьмиугольными угловыми башнями поверх двадцати двух этажей (в четвертом, северо-западном углу башни почему-то нет). Квартира Марти расположена аккурат в одной из них. Башня нависает над нами.

— Я хочу, чтобы ты знал, – говорит Марти, – что мы намерены бросить все силы на то, чтобы вновь упрятать Теда Грейсона за решетку.

Я ничего не отвечаю. Не хочу сказать, что этот порыв неискренний, но ни у кого в отделе просто не хватит запала довести дело до конца. Я не критикую, просто так уж устроен мир. Если кто-то и отомстит за смерть Николь, это буду я.

— Но ты здесь не ради этого, – говорит Марти.