Книга Бездна с мягкими стенами, страница 111 – Анна и Сергей Литвиновы

— И кровь на анализ не брали?

— Только когда я к ним загрузился. Дней двенадцать назад.

— А теперь рассмотри свои руки. Что видишь?

Парень послушно ответил:

— На левой вене след от инъекции. И на правой тоже.

— Один – когда я тебя усмирял. Второй – лаборант оставил, когда анализ брал. Но взгляни на левое предплечье. Это откуда?

— Не знаю, – округлил глаза парень. – Мне сюда вообще ни разу уколы не делали!

— Точно?

— Сто пудов!

— Однако след совсем свежий.

Глеб Глебович достал телефон. Сделал несколько снимков.

Филипп слабо улыбнулся, пошутил:

— Вот, значит, портал, через который Хель меня взломала! Вкатили, пока я в отключке был под снотворным?

— Думаю, да, – кивнул психиатр. – И это, безусловно, доказательство. Как и результат анализа. Но вот кому обвинения предъявлять – я пока что не понимаю.

А в голове возникла странная параллель. Совсем из другой оперы. Однажды в своей жизни он уже сталкивался с эффективным, но не прошедшим никаких клинических испытаний препаратом.

Эту историю Эрик Шелепихин из жизни вычеркнул.

Случилось за год до ковида. Опять осенью – поворот от летнего блеска к печальным краскам всегда давался актеру особенно тяжело. Понятно, что чудо-таблеточки несколько облегчали жизнь, но психиатрия, как осознал к тому моменту артист, – дама коварная. Затягивает примерно по той схеме, что и наркота. С каждым новом витком депрессии дозы лекарств становятся хоть на кроху, но больше. А с ними – и побочные эффекты. Спутанности сознания или обмороков, как пугали в аннотациях, по-прежнему не случалось, но на таблетках становился он всегда несколько заторможенным, глаз не горел и дела насущные хоть выполнял, но без огонька.

Да и не только в депрессии дело.

Ему и летом, когда на подъеме был, изрядно обрыдло бесконечно сниматься в отечественных сериалах. А сейчас, под бесконечной дождливой моросью, участь собственная казалась совсем тоскливой. Нынешнее кино с копеечными бюджетами и дешевыми сценаристами кого угодно в печаль вгонит.

Однокурсники, с кем вместе когда-то мечтали о больших ролях, находили отдохновение на театральных подмостках, но его, пусть и окончил «Щуку», никогда не прельщала сцена. Мороки много, а пресловутая магия, когда наступает совершеннейшее единение с залом, не стоила, как он считал, затраченных усилий. Его нирвана – не МХТ или «Современник», а большой метр с хорошим бюджетом и талантливым режиссером. Да лучше не у нас – в Голливуде. Причем слава, деньги – дело десятое. Просто хотелось сняться в по-настоящему сильном кино. След на земле оставить. Чтобы о его фильме спорили. Пересматривали в трудную минуту.

Иные знакомые с похожими чаяниями бросали в России все, отправлялись ловить птицу удачи за океан. Ни один не преуспел – перебивались массовками, а на пропитание зарабатывали официантами в ресторанах Лос-Анджелеса. Поэтому Эрик считал: лучше быть звездой в России, чем десятой спицей в колеснице пресловутого Голливуда.

И тут звонит его агент. Голос чрезвычайно возбужденный:

— Ты по-английски часом не размовляешь?

— Ну так. В школе учил.

— В спецанглийской?

— Нет, в обычной.

— Эх, жаль, – расстроился он. – Тут вся Москва на ушах. Из Голливуда эмиссар приехал. От самого Кэмерона, прикинь? Второй режиссер. Актера русского ищет. Типаж – один в один твой. Но нужен английский свободный.