Книга Развод. Эффект невозврата, страница 18 – Ева Шах

Все про одно и то же.

Не “мне было страшно”, не “я злюсь”, не “почему так происходит”.

А — не сделал ли я кому-то больно, выбрав себя.

Я погладила его по волосам.

— Наверное, да.

Матвей опустил глаза.

— Я плохой?

На секунду у меня перехватило дыхание.

— Нет.

— Но если я его не выбрал...

— Это не про выбор между родителями, — сказала я тверже, чем собиралась. — Это про то, где тебе сейчас спокойнее. И ты имеешь право это чувствовать. Ты никого не предал.

Он долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Просто когда папа смотрит так, как сегодня... у меня внутри все сжимается. Как будто я опять сделал что-то не то.

Я прикрыла глаза.

Вот она. Цена красивого отцовского образа без настоящей близости. Не ремень. Не крик. Не ужас, который легко назвать ужасом. А постоянное ощущение ребенка, что отцовское одобрение — экзамен, который можно провалить одним неправильным движением.

— Ты не должен все время быть правильным, чтобы тебя любили, — сказала я. — Ни для папы. Ни для меня. Ни вообще.

Он кивнул.

Но я видела: такие фразы не лечат сразу. Они только начинают путь.

Позже, когда дети уснули, а Тамара Ильинична ушла, я наконец осталась одна на кухне.

Маленькая съемная кухня с белыми шкафами, дешевой столешницей и смешными шторами, которые действительно были ужасны. На столе — чашка остывшего чая, ноутбук, бумаги, список покупок, школьный чат в телефоне, непрочитанные сообщения от Егора.

И контракт. Пусть пока устный. Но все равно — шанс.

Я открыла ноутбук, пытаясь еще раз пройтись по сегодняшним выкладкам, но цифры расплывались. Голова была слишком тяжелой.

Телефон мигнул.

Номер Егора.

Не сообщение. Звонок.

Я смотрела на экран несколько секунд.

Потом все-таки ответила.

— Да.

Несколько мгновений он молчал.

Потом сказал:

— Ты специально не читаешь мои сообщения?

— Специально.

— Нам надо поговорить.

— Мы сегодня уже говорили.

— Нет, Мира. Ты говорила. Я слушал, как ты устраиваешь публичную казнь в школе.

Я медленно закрыла ноутбук.

Ну конечно.

Ни “как Матвей?”. Ни “ты как?”. Ни “это был тяжелый день”.

Сразу — публичная казнь.

— Если для тебя то, что я защищала сына, называется так, то нам действительно не о чем говорить.

— Не передергивай.

— Я даже не начинала.

Он шумно выдохнул.

Я представила его очень ясно: в нашей бывшей гостиной, с развязанным галстуком, в полутьме, с телефоном у уха, красивого, раздраженного, привыкшего, что женщины в конце концов смягчаются.

— Ты настраиваешь против меня Матвея, — сказал он.

И вот на этом месте я даже не разозлилась.

Я устала.

Так бесконечно, до дна устала от мужской привычки объяснять любые детские чувства женским заговором.

— Егор, — сказала я тихо, — если ребенок не захотел ехать с тобой, это не потому, что я его настроила. Это потому, что он в тебе сейчас не уверен. И это не моя работа — латать то, что ты годами считал необязательным.

Молчание.

Потом очень холодно:

— А твоя работа, значит, теперь вешать на меня все?

— Нет. Моя работа теперь — вытаскивать детей из последствий того, что мы оба слишком долго терпели ненормальное.

— “Мы оба”? — переспросил он с горечью. — Как удобно. То есть ты уходишь, рушишь семью, а виноваты оба?

Я прикрыла глаза.

Семью рушу я.

Конечно.

Не годы пустоты.

Не его исчезновения.

Не его вежливое равнодушие.