Книга Развод. Эффект невозврата, страница 22 – Ева Шах

Мирослава должна была прийти к девяти.

Я, разумеется, не ждал.

Просто отметил это как факт.

Именно поэтому меня раздражает собственный мозг. Он умеет превращать ненужные детали в объект наблюдения быстрее, чем я успеваю это запретить.

Проходя мимо блока аналитиков, я услышал обрывки разговора.

Обычно я не вслушиваюсь в офисные разговоры. Не потому, что выше этого. Просто неинтересно. Девяносто процентов того, что люди обсуждают у кофемашины, не выдерживает даже минимальной интеллектуальной цензуры.

Но сейчас прозвучало ее имя.

— ...ну да, это она. Новенькая. Та самая, от Зориной.

— Серьезно? Я думала, она любовница чья-то.

Я остановился.

Не сразу.

Просто шаг замедлился сам.

Голос был женский. Молодой. Сладковатый. Такой, каким обычно говорят люди, уверенные, что злость можно удачно замаскировать под легкую иронию.

— Да нет, — хмыкнул мужской голос. — Говорят, она жена какого-то ресторатора. Или уже бывшая. Там развод, дети, все дела. В общем, полный набор. Может, Ратников решил поиграть в спасателя.

Я свернул за стеклянную перегородку.

Трое.

Две девушки и парень из младшего стратегического блока. Все с кофе, все уже заметили меня, но поняли это с секундной задержкой.

Ровно той, которой достаточно, чтобы фраза успела долететь до адресата целиком и встать в воздухе.

Я не люблю такие сцены. Не потому, что мне неловко. Неловкость — это вообще не моя эмоция. Я не люблю ситуации, где приходится тратить время на напоминание элементарного: люди приходят сюда работать, а не выгуливать свое мелкое, дешевое, внутривидовое любопытство.

— Доброе утро, — сказал я спокойно.

Тишина.

Девушки побледнели по-разному. Одна — моментально, вторая — с попыткой сохранить лицо. Парень просто побледнел и сразу стал похож на человека, который мысленно уже ищет новую работу.

— Доброе утро, Максим Андреевич, — выдавил он.

— Раз уж вы все здесь, — продолжил я тем же ровным голосом, — может быть, потратите две минуты и объясните мне одну вещь. Я действительно с интересом послушаю.

Никто не ответил.

— Каким именно образом личная жизнь нового сотрудника влияет на качество его аналитики? Особенно в вашем, бесспорно, блистательном исполнении.

Вторая девушка попыталась что-то сказать:

— Мы не...

— Нет. — Я даже не повысил голос. — Не сейчас. Сейчас вы послушаете меня.

И вот тогда они поняли, что все действительно плохо.

Я умею быть громким, если нужно. Но куда эффективнее я умею быть тихим. Особенно когда человек уже осознал, что зашел не туда.

— Если кто-то из вас считает, что у него недостаточно задач, я с удовольствием это исправлю, — сказал я. — Если кто-то считает, что обсуждение чужого развода и предположения о том, кого именно я беру на работу и почему, входят в корпоративную культуру холдинга, — это тоже можно быстро вылечить. Через увольнение. Без длинных лекций.

Парень сглотнул.

Одна из девушек, та самая со сладким голосом, почти прошептала:

— Простите.

Я перевел на нее взгляд.

— За что именно?

Это жестоко, да.

Но иногда полезно.

Она опустила глаза.

— За некорректные слова о коллеге.

— Неверно, — сказал я. — Не только о коллеге. О человеке, которого вы не знаете. И о компании, в которой позволяете себе уровень разговора ниже уличного.

Молчание стало густым.

Я сделал паузу. Посмотрел на каждого.