Книга Ботанический сад в чашке, страница 44 – Лина Ровак

Они танцевали медленно. Его руки лежали на ее талии, ее на его плечах. Она чувствовала, как двигаются мышцы под ее ладонями, как бьется его сердце. Уже не так бешено, как днем, а спокойно, ровно. Он вел ее легко, уверенно, и она подумала, что танцевать с ним, это как пить его кофе. С первого глотка понимаешь: вот оно. То, что нужно.

— О чем ты думаешь? — спросил он, глядя на нее сверху вниз.

— О том, что у тебя хорошо получается.

— Танцевать?

— Все. Танцевать. Варить кофе. Смешивать коктейли. Быть со мной.

— «Быть с тобой» это отдельный навык?

— Это целое искусство, — сказала она серьезно — И ты им владеешь.

Он промолчал, но его руки на ее талии сжались чуть крепче. Они продолжали двигаться в такт музыке, и Арина чувствовала, как напряжение последних дней (открытие магазина, нервный Глеб, больная монстера, жара) уходит, растворяется в этом полумраке и джазе.

— Знаешь, — сказал Дэн после долгой паузы — Я никогда никому не рассказывал о своем отце.

Арина подняла голову. Его лицо было спокойным, но в глазах появилось что-то новое. Глубина, которую она раньше не замечала.

— Ты не обязан, — сказала она тихо.

— Я знаю. Но я хочу. Ты рассказала мне про Глеба. Про то, как он ушел и сказал, что от тебя пахнет трауром. Я до сих пор злюсь, когда вспоминаю об этом. Но ты была честна со мной. И я хочу быть честным с тобой.

Она кивнула, и они продолжили медленно танцевать, почти на месте.

— Мой отец ушел, когда мне было три, — начал Дэн — Марина только родилась. Он просто исчез. Оставил записку: «Я не готов». Мама никогда не говорила о нем плохо. Она вообще о нем не говорила. Просто работала. С утра в офисе, вечером репетитором по математике, по выходным переводами. Она выучила нас одна. И никогда не жаловалась.

— Элеонора Аркадьевна удивительная женщина, — сказала Арина.

— Да. Но знаешь, что самое сложное? Она никогда не позволяла себе быть слабой. Ни разу. Я ни разу не видел, чтобы она плакала. Даже когда было трудно. Даже когда у Марины была температура сорок, а денег не хватало на врача. Она просто стискивала зубы и решала проблемы. Я думаю, поэтому она стала такой жесткой. Это ее броня.

— А ты? — спросила Арина. — Ты тоже носишь броню?

— Раньше носил, — признался он — Но потом понял: броня не защищает. Это тюрьма. И я начал ее снимать. Медленно. Сначала с Мариной. Потом с друзьями. А теперь...

— А теперь?

— А теперь с тобой, — он остановился и посмотрел ей в глаза — С тобой я вообще без брони. Голый. Уязвимый. И мне страшно. Но это хороший страх. Как перед прыжком в воду. Знаешь, что будет холодно, но все равно прыгаешь.

Арина молчала. Она думала о том, что он только что сказал, и о том, что сама чувствовала то же самое. Что любовь это не только сердечки на кофе и коктейли с огнем. Это еще и страх. И доверие. И готовность снимать броню, слой за слоем, даже если это больно.

— У меня тоже была броня, — сказала она — После Глеба. Я думала: все мужчины одинаковые. Думала: лучше быть одной, чем с тем, кто не ценит. Думала: мой магазин моя крепость. А потом пришел ты.

— С лилией, мать ее, восковолистной, — закончил он.

— С лилией, — она улыбнулась — И с круассанами. И сбил все мои укрепления.

— Я стратег, — скромно сказал он.

— Ты словно таран, — поправила она — Просто очень вежливый таран.