Книга Меня повело, страница 191 – Царина Вереск

— Да там один тип… Никита Сальцов с «левого берега», помнишь такого? Он весной тачку пригонял на ремонт. «Шкода» такая серебристая.

Я напрягаюсь, пытаясь вспомнить.

— Ну?

— Он теперь ходит и про Алину несёт всякую хрень. Вот и получил., - выдает вердикт.

Я молчу.

— Он за Алиной весь прошлый одиннадцатый класс бегал. А она его отшила. Вот теперь и отыгрывается, когда она моделью стала.

— Какую хрень?

Дамир усмехается, но зло.

— Да стандартную. Что она типа… — он криво ведёт плечом, — через постель в модели лезет. Что у неё там «всё было» ещё тогда. И сейчас тоже. И у него с ней тоже.

В груди резко становится тяжело. Как будто ударили.

— И не только он, — тихо добавляет. — Парни во дворе тоже… не очень о ней отзываются. Макс, Алина и раньше многим нравилась, но теперь ее обсасывают как кусок мяса. Каждый норовит слово вставить. «Бывших» еб*рей набралось вагон и маленькая тялежка.

Я сжимаю челюсть. Сильно. До боли. В ушах будто гул.

— И ты поэтому подрался? — глухо спрашивает Ян у Дамира.

— А что, надо было слушать? — резко. — Он там стоял и разгонял, как будто сам с ней…

Он не договаривает. Но и так понятно.

У меня внутри всё сжимается. Злость. Резкая. Горячая.

— Я ему сразу сказал закрыть рот, — продолжает Дамир. — Он не понял.

Пожимает плечами.

— Ну и получил.

Пацаны вокруг негромко что-то переговаривают. Я стою, смотрю в одну точку. И в голове всё смешивается. Фото. Ссора. Её «это работа». И теперь вот это. Чужие слова. Чужие взгляды. Чужие мысли о ней.

Внутри всё уже не просто кипит. Там будто давит. С разных сторон. И я не понимаю, что злит больше. То, что он сказал. Или то, что я сам сегодня подумал примерно то же самое.

Я отворачиваюсь. Сжимаю кулаки. Меня клинит. Просто.

Имя в голове — как точка. Я уже не слышу, что говорят пацаны, не смотрю по сторонам. Только это чувство внутри — горячее, злое, липкое. И ещё одно. Унижение. Как будто это про меня тоже.

Кидаюсь к машине. В очередной раз за сегодня. Пацаны что-то кричат в след. Прыгнуть в машину не упевают. Не знаю бросился ли кто-то следом. Не вижу. Не обращаю внимание. Сейчас только полный газ и этот Никата Сальцов на серебрянной «Шкоде».

Я быстро нахожу его у подъезда, чуть в стороне от основной толпы. Стоит, смеётся с кем-то, что-то рассказывает. Обычный. Ничего особенного. И от этого ещё сильнее бесит.

Я подхожу почти вплотную.

— Эй.

Он оборачивается. Секунда. Узнаёт.

— О, — ухмыляется. — Ты же…

Не успевает договорить.

— Ты что про Алину говорил? — перебиваю.

Он криво улыбается.

— А тебе что?

И всё. Хватает. Внутри щёлкает. Я делаю шаг ближе.

— Повтори.

Он смотрит прямо. Без страха.

— А чё, правда глаза режет?

И улыбается. С довольством. Как будто ждал.

И вот тогда меня накрывает. Резко. Я бью. Сразу. Без разгона. Кулак в лицо — глухо, жёстко. Он отшатывается, теряет равновесие, но не падает.

— Ты охренел?! — орёт он, пытаясь собраться.

Я уже рядом. Хватаю за ворот. Снова бью. Сильнее. Злость накрывает волной. Не разбираю уже ни слов, ни лиц. Только это чувство. Ревность. Ярость. И то, как внутри скребёт от его слов.

Мы сцепляемся, кто-то сзади орёт, пытается разнять, но я вырываюсь, снова лезу вперёд.

Ещё удар. Ещё. Глаза жгут. Костяшки ноют. Но внутри… не легче. Вообще. Потому что его слова всё равно остались. И теперь звучат ещё громче.