Книга Ипотечная жена по совместительству, страница 60 – Аделаида Дрозд

А в квартире, где всё ещё пахло свежей краской и пылью от незавершённого ремонта, Егор открывал очередной пакет лапши. Звук разрываемой упаковки был громким в абсолютной тишине, почти неприличным. Полиэтилен трещал так, будто он ломает что-то важное. Он с удивлением поймал себя на том, что делает это осторожнее, чтобы не нарушать хрупкое равновесие пустоты.

Он не включал телевизор — казалось, что даже он будет говорить слишком навязчиво. Любой голос с экрана был бы фальшивее обычного. Музыку тоже не ставил: их общий плейлист теперь лежал в телефоне как запрещённая территория. Ремонт замер. Инструменты, ещё позавчера живущие своей шумной жизнью, теперь лежали как музейные экспонаты: перфоратор в углу, рулетка на подоконнике, коробка с саморезами, которую он боялся задеть ногой, чтобы не рассыпать.

Вчера он снова подошёл к тому злосчастному крану, который так и протекал. Под каплей на блестящем металле образовалось маленькое, упрямое ржавое пятно. Взял в руки разводной ключ, привычно провернул его в ладони, посмотрел на отражение собственного лица в хромированной поверхности и положил обратно. Бессмысленно.

Вспомнилось, как они возились с ним вместе: она, смеясь, держала тряпку, он кряхтел, пытаясь попасть в резьбу. Вода, плюющаяся из трубы, её возмущённое: — Стоп, сейчас всё затопим, его упрямое — я всё контролирую. — Давай я попробую, у меня пальцы тоньше, — говорила она тогда, отодвигая его плечом. И получалось. Она, с закатанными рукавами, полулежащая на полу, вытирающая лицо тыльной стороной ладони, и этот её смех, который разрезал напряжение лучше любого инструмента.

Без её тонких пальцев и смеха, разряжавшего напряжение, процесс стал просто скучной механической работой, которую и делать-то не хотелось. Кран продолжал нехотя капать, каждая капля звучала как напоминание: вас здесь теперь двое минус один.

Он ел лапшу из той самой глубокой миски, которую она однажды окрестила — миска для экзистенциальных кризисов, просто потому что туда влезало много. Теперь влезало слишком много пустоты.

Вечером, когда сумерки крали очертания предметов в гостиной, воспоминания накрывали обоих с головой.

Злата, стоя у окна в маминой гостиной и глядя на чужой двор, вдруг ясно увидела не его, а их — как они сидели на том самом диване, потрёпанном и неудобном, пили чай из двух разных кружек. Одна с облезлым котом, другая с логотипом непонятной конференции, на которой он, по его словам, совершенно случайно оказался. Она рассказывала о клиенте, который хотел отчет попозитивнее, но чтобы строго, без вот этого вашего веселья, а он, отдуваясь, делился историей про бабушку, принёсшую починить десятилетний системный блок, потому что там все фотографии внуков, — а вы, молодой человек, только не удалите, пожалуйста.

Они смеялись. Не над кем-то, а вместе, над абсурдом их общей, такой разной, но почему-то пересекающейся реальности. Над тем, что мир вокруг требовал от них невозможного — идеального ремонта за минимальные сроки, вежливых переговоров с банками и арендодателями, бесконечной взрослости. А у них получалось отвечать этому миру хотя бы иронией и тем самым чаем в двух разных кружках.

В маминой гостиной диван был новый, правильный, без провалов и скрипов, с подушками, расставленными как в каталоге. На столике — свежий журнал, аккуратно сложенная газета, салфетки в подставке. Ничего лишнего. И именно это «ничего лишнего» казалось главным лишним.