Книга Школа. Никому не говори. Том 5, страница 33 – Руфия Липа

— Ах-ха-ха-хах! – включился Оглы, забрав у приятеля альбом. – Да нет, Сэро, наговариваешь! Похоже, очень даже! Молодец, Люба, хорошо рисуешь!

— Пошёл ты! – зашипел Ибрагимов. – Не смешно! Знаешь что, сестрёнка?.. Нарисуй-ка Илью, чтобы больше не умничал!

— Э-э-э-э, стоп, Сэро! – опешил тот. – Мы так не договаривались!

— Поздно пить Боржоми, подхалим! Не забудь свой портрет засунуть в рамочку и над кухонным столом повесить, чтобы твоим сёстрам трескать за обе щеки поменьше хотелось!

Поспелова рассмеялась. Автобус свернул с трассы на дорогу к городу, готовившемуся к празднованию Светлой Пасхи.

— Надо будет побольше продуктов закупить, чтобы на первое время хватило, – заметила Александра Григорьевна, отпив чая. – Холодильник пустовать не должен. А то вернётся в Челябинск и будет рассказывать ненаглядной бабе Зое, что мы, голодранцы и нищеброды полуголодные, с пустым холодильником живём. Бабке её, генеральше заевшейся, я такого удовольствия не предоставлю!

— Да чего ты корёжишься, мать?! – фыркнул Шурик, потушив окурок в десертной тарелке, схваченной им с полки для использования в качестве пепельницы. – Хоть так пыжься, хоть эдак, всё равно никогда им ровней не будем. Я с Эллой прожил четыре года и выводы давным-давно сделал! Генеральская кровь на то и генеральская, чтобы с белыми ручками ходить да наманикюренным пальчиком указывать, что подать да поднести. До сих пор помню, как после свадьбы месяц жил в одной квартире с тестем и тёщей, и больше, чем мальчик на побегушках, по их мнению, ни на что не годился!

Люба перевела взгляд с его полного круглого лица, что было насквозь пропитано горьким ядом обидных воспоминаний, на выход из гостиной во двор.

На улице после Пасхи солнце жарило вовсю. Погода, видимо, решила окончательно попрощаться с весенними перепадами температуры и начала готовить кубанскую землю к знойному южному лету. За окном шелестел от майского ветра орешник, опушившийся молодой листвой. Дверь, распахнутая настежь, впускала в освещённую приветливым солнцем гостиную порывы сквозняка, обдававшего приятной прохладой семью, засидевшуюся за чаепитием дольше положенного.

Занавеска на входной двери колыхалась из стороны в сторону. Девочка некоторое время отрешённо понаблюдала за её колебаниями, подставляя своё юное личико прохладному ветру, затем снова повернулась к родным, чтобы окунуться в лоно неприятных разговоров.

На семью Георгиевых Поспеловы злились до сих пор. Георгиевы раздражали их всем, чем только можно. Тесть оскорблял своим генеральским чином. Его жена Зоя, тёща Шурика, нервировала Александру Григорьевну сыто прожитой женской судьбой. А Элла, первая жена брата, старшая генеральская дочка, если о ней вдруг на Солнечном 27 кто-то вспоминал, не заслуживала ни одного хоть мало-мальски тёплого словца.

— Эх, сынок-сыночек! Судьба твоя, судьбинушка! – с осуждением запричитала мать. – Если б ты в свои двадцать жил подле меня, а не за тридевять земель, я бы костьми легла, а белоручку эту к тебе бы не подпустила! Нацмены никогда нас, простых работяг, за людей не считали… А с её-то кровями?!.. Батька – чистый прусак! Мамка, Зойка, зажравшаяся эта – оттуда, с западных границ! Злые, как собаки! Наше племя ненавидят. Не слушался меня, сынок, по молодости, побежал за первой юбкой, вот и попался на крючок! Натерпелся попрёков и унижений… Женился бы на простой девушке – горя бы не знал!