Книга Бессмертная тьма, страница 147 – Тигест Гирма

Кидан бесцельно подняла руку, потом снова опустила.

— Сегодня тебе стоит переночевать здесь.

Юсеф не ответил.

Кидан переполняли вопросы, но Юсефу в его текущем состоянии она их задать не могла. Он подошел к дивану и растянулся на нем, по-прежнему не сводя глаз с портрета. Кидан принесла из постирочной одеяло, отдала Юсефу и замялась, не зная, стоит ли убрать портрет. Его следовало уничтожить. При этом ей хотелось посмотреть на него еще немного. Что-то в нем влекло ее. Кидан устроилась на диване напротив, дождалась, когда Юсеф заснет, унесла портрет на второй этаж и задвинула за свое трюмо. В убийстве Рамин, совершенном Слен, присутствовал определенный расчет, а совершенное Юсефом казалось внезапной вспышкой неконтролируемого насилия. Подобного Кидан ни от той, ни от другого не ожидала.

«Тебе их не спасти».

Голос Джун хлестнул ее из открытого окна, и Кидан бросилась его захлопывать. Ее дыхание превратилось в пар.

«А если они другим навредят? Мало тебе чужой крови на руках?»

Альтернативой было устранить своих новоиспеченных друзей. Кидан покачала головой. Ее друзья никому больше не навредят. Они совершили ошибку. Да, ошибку. Кидан обратила молитву к Джун: «Оставь их в покое».

В бредовом состоянии Кидан подумалось, что Джун травит ее друзей нарочно, завидуя, что Кидан, просыпаясь, первым делом думает о мирном будущем с ними.

Труп Руфиала Мэкэри обнаружился за территорией Укслея, руки и ноги были разбросаны по окрестному лесу. В невероятном отчете сообщалось, что его растерзал дикий зверь, лицо юноши было почти неузнаваемым. Дранаик Слен обращался с телами отвратительно.

Дом Мэкэри покрасил свои пины с изображением пера и пергамента в красный и похоронил Руфиала в семейном склепе рядом с его тетей, Хелен Мэкэри.

В кампусе организовали несколько консультаций для студентов, желающих поговорить с психологами. Помимо этого, никакого расследования не проводилось. Кидан поняла, что глубоко скорбели лишь по основным наследникам, вроде Рамин Аджтаф, а Руфиал был из побочной ветви клана, тринадцатым в очереди за наследством.

Юсеф не разговаривал еще три дня. Девушки регулярно сидели с ним, пока Слен не предложила переместить его в свободное помещение большого зала Андромеды. Если никаких мероприятий не проводилось, он частенько пустовал. Слен оставила Юсефу холст с красками и ушла. Кидан задержалась. Юсеф ел и рисовал, не говоря ни слова. Один за другим убегали часы, и Кидан волновалась все сильнее. Она начала привыкать к скрежету рашкуля по холсту и запаху жареных тыквенных семечек, всюду сопровождавших Юсефа.

Юсеф отошел от холста, весь перемазанный серой, белой и темно-синей краской.

— Его больше нет. – Голос был слабый, дрожащий, но принадлежал ему, Юсефу. Юсеф заговорил!

Кидан, сидевшая в неудобной позе, выпрямилась и отложила книгу, которую принесла.

Юсеф нарисовал темнокожую женщину, стоящую на горячих углях. С перекошенным от боли лицом она держала на себе четверых детей. Отчаянно спасаясь от огня, малыши цеплялись ей за одежду, карабкались на спину и шею, впивались в плоть. Кидан завороженно глядела на картину. Юсефу удалось запечатлеть материнскую любовь такой чистоты, что Кидан не могла ни рассматривать картину, ни оторваться от нее. Называлась картина «Четверное чистилище».