Книга Дракон и Некромант. Мой выбор, страница 64 – Ирина Савицкая

Лиссандра не стала спорить. Она молча развернула реестр, показала колонки с датами сушки, влажностью, температурой в помещении, отметками о партии и назначении. Рядом положила копию договора с Бароном Речной Заставы — короткую, ясную: прямые поставки, независимая проверка по общим нормам, оплата при приемке, без скрытых комиссий.

— Аудит Гильдии, — сказала она, глядя инспектору в глаза, — это не проверка. Это контроль. Вы хотите своего человека, который будет проверять каждую партию? И брать за это плату? Нет. Наши записи открыты. Присылайте проверяющего, но он будет работать по нашим правилам. А за хранение вы платите отдельно, либо забираете товар сразу. Иначе поставки пойдут через южный тракт. Барон ждет только моего слова.

Инспектор молчал, перечитывая строки. Он умел считать и знал, что альтернативный маршрут не угрожает Гильдии, но лишает ее монополии. Наконец он кивнул — без улыбки, но с тем уважением, которое один делец оказывает другому.

— Условия принимаются. Наблюдатель будет работать по общим нормам. Комиссию отменяем. Старейшины получат отчет.

Он ушел так же тихо, как и появился, оставив после себя только запах воска и деловой сдержанности.

Лиссандра выдохнула, провела рукой по краю стола. Пальцы были чистыми, голос не дрожал. Она не чувствовала себя победительницей. Она просто сделала свою работу, и эта работа держалась сама.

К вечеру скриптория опустела: девушки ушли, унося списки и корзины, шепчась о новых рецептах, о засушенной крапиве, о том, что завтра нужно набрать свежей мяты. Лиссандра задвинула задвижку — не заперла на ключ, а так, чтобы дверь не хлопала. В коридоре уже синели сумерки, пахло сырой землей и далеким дымом от кузни.

Она сняла накидку, вымыла руки в лохани и почувствовала, как вода смывает не только пыль, но и дневную тяжесть.

Кайден вошел без стука — закрыл дверь, положил на стол свиток, но разворачивать не стал. Просто смотрел на нее. В его глазах не было приказа, не было вопроса. Был человек, который видел усталость и не спешил ее забирать — только предлагал разделить.

— Ты сегодня держала линию, — сказал он. Не похвала — признание.

— Я просто работала, — ответила она. Голос был тихим. — Но линия держится.

Он подошел ближе, и она почувствовала его тепло — живое, ровное. Его рука поднялась, замерла у ее щеки, не касаясь.

— Можно? — спросил он шепотом.

Ответом был кивок, а потом его губы — не жадные, не требующие, а такие же тихие, как их дыхание в тот вечер у реки. Она вцепилась пальцами в его рубаху, и в этом прикосновении не было страха — только долгое, сдержанное «наконец-то». Он не торопился, ведя ее за собой не силой, а ритмом, который они выучили наизусть за последние недели.

Свет свечи дрожал на стенах. Он не нависал, не давил — лег рядом, обнял так, чтобы она могла дышать полной грудью. Его пальцы скользили по ее позвоночнику, и это было не считавание позвонков, а медленный язык тела, который она училась понимать. И когда его губы коснулись ее плеча, она выдохнула — не стон, не сдерживаемый крик, а просто звук облегчения, будто кто-то наконец распустил тугой узел у нее в груди.

Они двигались в такт — без спешки, без желания доказать что-то. Каждое движение было вопросом и ответом, дыхание синхронизировалось, и мир за окном перестал существовать.